Усадьба

      Сколько бы он ни пытался себе объяснить происходящее, у него ни получалось.       Непонятное нечто в коридоре, наверняка игра света и тени. Оглушающая мелодия, от которой хочется вешаться или убивать, где-то рядом верно включили противную музыку, на неработающей колонке. Грибники, что решили есть мухоморы, точно просто прикалывались, ни один живой здравомыслящий человек не станет себя травить, тем более так. Непонятная какофония лязгающих звуков, просто кто-то на дряхлой машине проехал рядом. Приложили топором к шее, просто били тупой частью, зачем кому-то его убивать. И неважно, что человек, что занёс топор, походил на ожившую тень, просто в лесу сложно было точно разглядеть черты лица. В отражениях окон и зеркал видно совсем других людей, верно, воображение разыгралось, после всего пережитого немудрено видеть то, чего нет.       Видеть так, что все смотрят на тебя как на идиота. Не может же только ему казаться, что он говорит с антропоморфным волком, пока все видят обычного человека. Шарики за ролики заехали…       А пока все видят, сделанные фотографии, Роман будет видеть чёрный экран. Или пустые полароиды.       Макс что-то говорит, но Рома не слышит. Просто открывает рот, под нарастающий гам из криков и отдышки из-за бега. Кто-то куда-то прибежал, кто и куда, неслышно.       Во рту солёно. Первый вкус за долгое время.       Подбежали те двое, что-то говорят, не слышно, неважно.       Это не лазарет. Лазарет далеко. К нему заходили. Кто-то заходил, девушка. Он её не знал, но помнил. Не первый раз заходила, до этого тоже была она. Потом сразу тянуло в сон. А сейчас нет. А тогда? Во второй раз также было тяжело дышать. В первый тоже. В первый раз он спал, не слишком сильно, его вроде разбудили. Тени. Демоны? Там был волк. Не маленький, не средний. Там был Волк. Этот Волк, что только что подошёл к нему.       Он слишком близко, в груди снова больно. Его снова будут бить? Нельзя. Рома не хочет этого.       Роман пытается отползти, но тело его не слушается.       Почему они не помогают. Они же хотят добра? Хотели, значит. Волк тянет лапу. Уберите его. Уберите его! УБЕРИТЕ ЕГО!       Снова наступает ночь? Весь обозримый мир сокращается до Максима. Ничего не видно. Слышны крики. Кричат не ему. Нет, кричат ему, но не здесь. Давно. Темно. Холодно.       — Услышь меня, Рома, всё в порядке. — спокойный голос Макса донёсся откуда-то снизу.       Как такой тихий голос заглушил крики. Крики прекратились. Начались всхлипы. Кто-то плачет и снова бежит. Ноги схватила судорога, больно, обо что-то ударился. Об кого-то раньше, а сейчас споткнулся.       — Рома, смотри на меня. Видишь, всё хорошо, можешь дышать медленнее.       Макс расплывался в темноте. Его видно, но еле слышно, знакомые слова переходят в шёпот. — Смотри, старый фотоаппарат, у тебя когда-то был такой же. А вот мои наручные часы, они давно сломались, но я также ношу их с собой. — Максим указывает на какую-то полоску на руке. — Всё тот же я сижу перед тобой. И вокруг всё так же спокойно.       Стало тепло. Кто-то также добежал в определённое место, с отдышкой быстрым шагом направился дальше. — Видишь вдалеке забор, забор, что ограждает поле. Ты говорил, что почва на этом поле хорошая, видно, возделывалась. А там табличка со стёртым словами. Дыши спокойней, Ром. Отпусти собственный язык.       Отдышка, снова отдышка, бегут по лестнице, не бегут, спешат в лучшем случае медленно, но верно. — Рома, вот два твоих знакомых, они тут тоже чтобы помочь. Посмотри, ну же! — спокойно продолжает подбадривать Максим.       Кто-то скачет по доскам, перепрыгивает их. Слышно девушку, она нападает, нет, защищается. Не разберёшь, из-за отдышки, но вроде защищалась. Проигрывает. Кто-то выбивает дверь. — Ром, вот твоя рука, чувствуешь, что я тебя ущипнул?       Дверь слетела с петель. Там было двое. Она защищалась. — Рома, это дружеская пощёчина, скажи, как только что-то почувствуешь, я остановлюсь!       Кто-то бежит. К ним. К нему? Кто-то бежал к кому-то. Звуки стихли на секунду. Треск стекла. Что-то вылетело. Кто-то. Мир заполнился чёрной пеленой. А внизу, под Ромой, тело. Не его.       Знакомое тело. Тело, что привезло его, не вчера, давно. В крови, всё в крови. Друг упал на станок с пилой. Неестественно. Всё так неестественно, тело человека так не может. От лица ничего не осталось. Оно в осколках стекла. Почти так же выглядело его собственное совсем недавно. У него было зеркало, а тут всё, что осталось от окна. Неживое. Тело неживое, старается подняться. Нет, кажется, оно не двигается. В подробностях всё видно. Правый локоть и предплечье не на своих местах. Левая рука почти полностью под туловищем, выгнута не так, также нельзя, будто деревянную модель человека изогнули неправильно. Всё, что ниже грудной клетки видно снаружи. Чуть выше таза торчала острая пила. Кишечник выглядел выпавшей разорванной связкой колбасы. Выбило несколько позвонков. А правая нога чуть отошла от своего положенного места, забрав кусок лёгких летних длинных шортов, таких странно знакомых.       Перед лицом появились руки, его руки теперь в крови. Хотелось оправдаться перед той девушкой, повернуться. Но шея не поворачивалась, мир всё так же закрыт пеленой, снова бежит. Отбросило назад, он это уже слышал. За ним бегут. Кто-то бежит. Тоже друг. Но не с добрыми намерениями. Он побежал не туда, куда изначально его загоняли. Не в подвал, а на улицу. Чуть ли не выпрыгнул из той заброшки, за ним также бежали, не отставая. Стремился к знакомому месту, недавно они здесь были, отдыхали. Качели сделали на иве, опасные, одно неаккуратное движение и окажешься в каких-то зарослях. Туда.       Качели самодельные, прочно закрепили, его вес выдержали тогда, выдержат и сейчас. За ним, слишком близко, главное — успеть схватиться. Его рука дотянулась, нога отпружинила от земли. Наверх, но из-за инерции по кругу, одна верёвка оборвалась, но вторая всё ещё держится. Наверх уже не получится. Круг почти закончен, виден друг. Остановился почти у обрыва, не догнал Рому. Сместиться не получается, и не получится. Или он, или Роман. Ноги вытянулись вперёд. Столкнулись. Столкнул.       Кусты, заросли, борщевик. Они с ним поцарапались внутри, значит, больно. Он кричит. Оглушён и вывернул обе ноги. Можно надеяться на закрытый перелом. Не подло ли это? Нет, от его друга там ничего не осталось. Рома успел тогда располосовать его шею, но тот продолжал нападать. А сейчас нет. По прогнутым зарослям видна траектория падения, ущелье, заполненное борщевиком, оказалось ещё глубже, каждое растение тянуло на метра три, если не более. Он не один, сейчас можно поплакать здесь, перевести дух, идти спасать её. Бежать спасать её.       Её он дожидался несколько часов назад. Не помнит точно сколько именно, кто она, но они были знакомы, все вчетвером. Они дружили раньше без него, его к ним перевели. В новый дом. В новый детский дом. А в тот летний день они были уже взрослыми. И отмечали последнюю неделю лета. Вместе, здесь. Здесь они запускали воздушных змеев и пускали кораблики по ручью, что впадает в ближайшее злополучное озеро.       Последний кораблик тогда запускал он, и только кораблики Ромы и той девушки не пошли ко дну, но никто не придал этому значения, а теперь вся его жизнь катится к хуям собачьим, как и, вероятно, жизнь той девушки, которую он успел спасти.       Стоило ли оно того?       А перед глазами до сих пор кровь. Грустно, больно, неприятно. Руки в крови, стало очень трудно дышать, откашляться тоже пришлось кровью. В ушах тот же звон, ничего не видно. Страшно.       Они стоят, вдвоём. Также как он их запомнил и также решил забыть. Нет. Он не забывал. Его не спрашивали. Её тоже. Просто прошлись ластиком по дневникам воспоминаний, стирая всё общее, что было, чтобы они не вернулись их искать. А они стоят, испуганные, высокий напуган сильнее, что-то с ними не так. Они не хотят, чтобы Рома убежал, не хотят его убить, но что-то всё равно не сходится.       Правая нога теперь при низком, высокий спокойно стоит с возможными переломами ног ещё и без ожогов. Они что-то сделали, они знают что-то большее. Рома их не помнит, потому что было больно, а сейчас ещё больнее, нужно отпустить. Как тогда, из окна, низкого. Он же тогда упал, Рома же тогда его столкнул, Рома же тогда его убил.       Убил двух друзей.       За воротник, он тогда ещё держал его за воротник, лицо уже было в осколках, что-то сказал, вспомнить невозможно, в ушах звон. А до этого высокий ему что-то кричал вслед. Красная пелена буквально заволокла почти всё, но Рома продолжал смотреть на них. Что-то хочется сказать, но воздуха не хватает.       Не хватает света, темно. Опять слишком темно, нужно больше света, страшно, сонно. Не хочется спать здесь, здесь не так, здесь не как дома, но  клонит в сон, во сне так спокойно, во сне всё так хорошо, во сне всё в порядке, во сне никто не умирал…

***

      Роман осознанно смотрел на него. Его сердце перестало бешено стучать, наконец отпустил свой несколько прокушенный язык. — Ром, ты как? — С ним не всё в порядке. — проглатывая некоторые звуки, сказал Степан, взявший Рому под свой контроль. — Не расскажете почему?       Однако голова Ромы уже была повёрнута не к нему. Марк и Сергей удивлённо переглядывались, пока до них обоих не дошло множество ошибок, которые они, уже не вероятно, а точно, допустили до этого момента.       Тело Ромы, частично подконтрольное Степану, подёргивалось в судорогах, рот, залитый кровью, кровоточащие уши и глаза, в который намешаны слёзы от паники и всё, что вытекло из сосудов, представляли тошнотворный ужас, никакая первая медицинская помощь им здесь никак не поможет. Максу, конечно, намекали, что все переживания и любое негативное состояние во время основной одержимости будут усилены многократно, но чтобы человек во время панической атаки не мог установить вообще никакую связь с миром, такое встречалось Максиму впервые. А чем дольше они будут здесь, тем хуже будут последствия. А с рассветом его ждёт собственная полная одержимость…