Мёд и сахар

      Глухое уханье разрывает застоявшееся молчание.       — Ужас какой.       Атанасия с облегчением исторгает скопившийся в лёгких воздух, и её сердце постепенно перестаёт ударяться о стиснутые корсетом рёбра.       Впервые за всю жизнь она откупоривает бутыль сама, без чьей либо помощи, и удаётся ей это гораздо легче, чем чудилось изначально: когда она, ещё совсем девчонка, наблюдала со стороны за слугами, расшатывающаяся пробка выглядела для неё, далеко не самой опытной в делах, имеющих алкогольный характер, уж больно страшно и замысловато. Ныне же тугая затычка скучающе покоится в её хватке, а из горлышка зажатого меж ляжек штофа валит остро-пряный аромат.       — Может, тебе уже хватит?       Лукас порывисто вздыхает, словно осуждающе, кривит ртом и, склонившись к размалинившемуся лицу жены, тянется неторопливо к её покрасневшим губам. Атанасия улыбается, льнёт к нему с тем же трепетом, но внезапно отворачивается и по-детски игриво заливается высоким, звонким смехом. Вскочив с кресла, она с грохотом погружает бутыль обратно, на заваленный бумагами стол. Из той с плеском вылетают брызги, мерцающие в свете масляной лампы, и, лизнув тёмные изгибы стекла, бросаются прямо вниз, к истокам.       Принцесса кружится, вскинув тяжёлые подолы, и пускается в пляс. Волосы её горят как звёзды; в движении они обращаются хвостом пылкой, тлеющей кометы, и весь её образ вмиг сливается в единую цепь с восходящей луной, едва мелькнувшей за окном.       Когда Атанасия задевает ягодицами стол, тот вихляет и с воплем роняет вино на землю.       Визг бьющегося стекла заполоняет собою всё помещение, но для принцессы всё ровно — она смеётся, хохочет, и этот смех, пьяный, задорный, пускает по мрачно-виноградной лужице беглую рябь — рябь такую, какую по-обыкновенному пускает брошенный камень, увлечённый на дно озера. На деревянной поверхности мебели подрагивает мрачный отпечаток в форме скошенного серпа, но никто не замечает — всем не до этого.       — Ложись-ка ты спать, — обступая кровавое пятно, сетует маг.       Скоро он перемещается в центр гостиной — туда, где шутливо вертится, точно суетливая юла, его сумасшедшая жена. Он с всепоглощающей уверенностью трогает её сзади: гладит лопатки, пускает, надавив на ствол позвоночника, колкие разряды к центру, рождающему искры неги, и оттягивает, объяв её локти, назад. Атанасия ластится к нему — выгибается дугой.       — У меня есть идея получше… — лопочет она.       С её уст срывается до того томный шёпот, что Лукас на мгновение теряет рассудок.       Она ведёт вдоль своего тела руками, пританцовывает — обводит пальчиками выпуклые линии ключиц, паутинку сосудов, торчащих из-под бледной сетки платья, и округлости груди, всего на одну-единственную секунду задерживаясь на узорчатых тканях, под которыми наверняка прощупываются карминовые ареолы. Бёдрами, по какой-то причине совершенно не сокрытыми подушкой пышных юбок, она упирается прямо в самую чувственного область мужа, а после, ощутив ответный импульс, вновь давится по-девичьи сладким хихиканьем.       — Дурная принцесса, — устало ворчит колдун, однако сам осознаёт: дурной тут только он.       И дурной не оттого, что дурак, а оттого, что почему-то именно сегодня позволил себе расслабиться — и впустил едкий дурман в свою голову. Но кто же знал, что принцесса неожиданно откажется от строгих принципов и безрассудно наклюкается, как в последний раз?..       Прекратив бороться с собой, он крепче сжимает её шутливо откляченный зад, и Ати мычит, что-то неразборчиво бормочет, не то весело (хотя, наверное, так думает лишь она одна) рассказывая о своих ощущениях, не то неся отнюдь не связную околесицу.       Лукас усаживает её на стол и, запуская ладони под остатки полусвалившейся юбки, осознаёт, что ему, кажется, и самому уже пора лечь в постель: он вдруг начинает подозрительно ясно понимать всё, о чём она ему толкует. Но нарастающее внизу торса напряжение вторит громче — и вещает оно о том, что если он и ляжет сейчас в кровать, то вовсе не для сна…       И будь он проклят, если градус, растворившийся в его крови, толкнёт его на действия, о которых завтра он будет жалеть.