Мёд и сахар

      Вообще-то Атанасия по натуре своей экспериментатором никогда не была. Да и откуда ей таковою быть? Жизнь её уже давно стала относительно спокойной: без внезапных амнезий, без смертельно опасных всплесков маны, без предательств, без казней — без трагедий. Чего ради было экспериментировать, если дела и так шли замечательно?..       Лукас придерживался другого мнения.       За долгие годы жизни он слился с магией бесповоротно, и она была для него не просто примитивным инструментом, к помощи которого он обращался в минуты, когда других средств не находилось; для него, великого мага из Башни, чары стали самым настоящим способом существования — жизненным путём. Иначе говоря, Лукас колдовством не пользовался — он им жил. А спокойной жизнью, как он считал, сыт не будешь.       — Какая-то это неправильная магия, Лукас… — непроизвольно ёжится Атанасия.       Когда руки мужа безболезненно сжимаются у неё под рёбрами, она отстраняется, лелея зародившиеся зачатки робости. В груди тотчас вяжется беспокойство. Тогда она ёрзает, отрешённо гнётся в сторону стены и, упершись в высокую грядушку, тихо фыркает:       — Это уже не магия, а богохульство какое-то…       Странные ощущения давят на неё, и она вкушает чуждую ей неловкость — немного дикую, нелепую, отчасти противоестественную…       Ту самую невинную неловкость, с которой, как ей мнилось, она уже навеки простилась.       В скулы вдруг вгрызается едкий жар, и Ати непроизвольно сводит брови, удушенная пленительной пылкостью. Осознание гнетёт её немерено: всё-таки она ещё слишком далека от уровня возлюбленного, для которого мана была всё равно что кровь. В её же понимании есть и будет всегда лишь одно верное толкование волшебства: волшебство как орудие, как вспомогательный элемент, как нечто полезное, но вовсе не первоочерёдное. А оттого впускать колдовство в столь интимные части своей жизни она уж точно не собиралась…       До сегодняшнего дня.       — Нет, принцесса, это обычная магия, — хриплым полутоном заверяет жену Лукас, на обездоленное мгновение отрываясь от её пунцовых уст, и его иссохший голос эхом звенит в её ушах. — Просто немного более экзотичная.       Бурлящая, стенающая и мечущаяся, словно в бреду, кровь колотится под его кожей, как безумная. Будто живая, мана знойно трепещет — испускает пары, вмиг заволакивающие всё помещение.       Лукас давится от недостатка кислорода. Созерцание жены, запыхавшейся и до неприличного разрумянившейся, с чуть прираскрытым ртом и переливающимися искорками на кончиках пальцев — выбросами энергии, скопившимися в организме, требующем ласки, — с бугристыми очертаниями орел, торчащими из-под шёлка сорочки, пробуждает в нём ранее неведомые ощущения.       Обычно колдовство происходит мерно. Плавно перетекая из вены в вену, оно струится сквозь тело и на момент творений вышибает из-под ног землю, а из самого нутра — всё природно-человечное. Ныне же чародейства похожи на бурю, на бесконтрольную и прельщающую стихию…       И это именно то, что нужно.       Кажется, он на правильном пути, понимает маг и продолжает действо.       — Чего ты пытаешься достичь этой… экзотикой?       Чувствуя, как муж языком неторопливо обводит крохотную серьгу-пуссет, вкрученную в её изгрызенную мочку, разомлевшая принцесса нервно сжимается. Кожу кусает рябь — колкая, холодная, пробирающая от мизинцев ног до самой макушки, и всего за секунду всё внутри неё, несговорчивой принцессы, безвозвратно переворачивается, вдоволь пропитанное чужой маной, густой и притягательной.       Ладно, наверное, идея с экспериментом не так уж и плоха, молча соглашается Атанасия. В конце концов, нет ничего дурного в том, чтобы пробовать что-то новое. Тем более, совсем не в одиночку, а в компании верного мужа.       Она вся раскрывается — расправляет плечи и, отринув стереотипы из прошлого, запрокидывает голову… но только для того, чтобы вдоволь надышаться. Вернувшись в прежнее положение она носом зарывается в волосы Лукаса, и тот, рвано рыча, в ответ аккуратно цепляет зубами её белую шею.       С улицы в покои доносится грозный грохот. Ати не обращает внимание.       Завороженная, она отталкивается от стены — придвигается ближе настолько, насколько позволяет длина рук. Постель под её весом хмуро скрипит, но она ничуть не обращает на это внимание — и наслаждается вожделенным придыханием, опаляющим её подбородок.       Безмерно покорно — так, как никогда ранее — она выгибается навстречу ладоням возлюбленного и, когда обвивает бёдрами его напряжённый таз, даёт волю эмоциям — прижимается крепче привычного. Колдун отзывается на её провокационные движения гулким рокотом.       Атанасия ясно видит, что всё делает правильно.       — Потом сама поймёшь, — одними губами шепчет Лукас, подтверждая её смутные догадки.       Отчего-то внезапно протрезвевшая, принцесса ненадолго отодвигается и, заглянув в его помутневшие глаза, жаждет, не решается переспросить: что же? Что же она увидит?       Что же заставило винную радужку её Лукаса снова воспылать так же ясно, как пылал тот самый костёр на площади столицы?       А ведь в тот день случилось многое. Случилось незабываемое.       Что же пробудило в её Великом Колдуне позабытый детский восторг?       Она раскрывает рот. И замирает.       

Всё это становится совершенно не важно.

      Влажными губами Лукас спускается по её груди, окроплённой малиновыми кляксами, и Ати сдаётся, против воли теряет контроль — беспомощно задыхается, лишается рассудка. Она хочет отпрянуть вновь. Отпрянуть, правда, всего на секунду, ведь больше нельзя — запрещено. Хочет, возможно, всё же задать вопрос… Однако он в ту же минуту вязнет на её гландах, так и не покинув горла.       Когда Лукас наполняет её, Атанасия проглатывает все сомнения вместе с поцелуем. Ощущая мужа глубоко в себе, она теряет зрение и отказывается от слуха. Власть захватывает одно лишь осязание — и оно позволяет ей каждой клеточкой впитать возлюбленного в себя. Всё остальное теряет значение, ведь принцесса и без того знает: стоит ей распахнут веки — и пред ней предстанет Лукас, стоит прислушаться к окружающим звукам — и барабанные перепонки ужалит его сдавленный стон.       И даже по её венам, катаясь вдоль переплетений сосудов, проскользнёт его мана.       Не то щелчок, не то потаённый хруст возвращает Атанасию в реальность. Ясные блики разлетаются, по-волшебному рвут её щёки — тянут обратно. Она издаёт звонкий вздох и постепенно, когда сердцебиение замедляется, возвращается в мир, послушно следуя зову инстинктов.       Лукас роняет голову ей на плечи.       — Смотри, у нас получилось, — смеётся он и, заправив прядь ей за ухо, подначивает обернуться к окну.       Тогда Ати недоуменно морщится, но не протестует — и тонет в безмолвии.       — В следующий раз повторим зимой, — нескоро отвечает она.       На стекле отпечатываются кружевные узоры снежинок.