Мёд и сахар

      Шершавые листы бегут у неё под пальцами, и буквы плывут — теряют свои очертания под грубыми касаниям кожи, которая уже почти окрасилась чернильными пятнами. Строка за строкой — абзацы текут так же размеренно, как извечно текут по скалам воды северных ключей, пробившихся сквозь груды каменных плит на волю. Под девичьими ногтями, короткими, идеально ровно подточенными, но всё ещё острыми, тянутся предложения, подчёркнутые продавленными линиями, и всё вокруг тонет в затейливом сюжете романа.       Чужеродный импульс сбивает Атанасию, увлечённую до беспамятства, с толку. Едва не выронив книгу, она выплёвывает вышибленный из груди сип и на рефлексе оборачивается — враждебно впивается взором в негодяя, нарушившего её покой.       — Ты мне мешаешь, — цедит сквозь сцепленные зубы она, но не находит желанного отклика.       Рдяные глаза Лукаса блестят по-плутовски весело. С некоторое время он молчит и, всматриваясь в хмурую физиономию жены, непроизвольно отмечает, насколько та, занятая, всё-таки похожа на своего отца.       Атанасия по-совиному ёжится, стряхивая мужские руки со своих плеч, и нервно ёрзает, ворошит затёкшим задом пышные подолы. Стужа мурашек кусает её несдержанно, выжимая с иссохших от сосредоточенности уст последние капли тепла.       — Подумаешь, тоже мне… дела.       Прильнув сзади, колдун ненавязчиво сдвигает сверкающие золотом локоны и, припав к нежно-белой шее принцессы губами, с жаром целует. На её коже вмиг отпечатывается мокрый винно-розовый след, и он ещё долго пылает, прежде чем раствориться в привычной для неё, госпожи, не испытавшей гнева солнца, бледности.       С присущей ей выдержкой Атанасия аккуратно отпихивает Лукаса и с усталым вздохом опускает расфокусированный взгляд ниже — вновь погружается в чтение. «Игнорируй его, игнорируй», — приказывает она себе, невольно прогоняя в рассудке то безобразие, которое её муженёк вычудил в здешних стенах более десяти лет назад.       О повторении она как-то не сильно грезила.       Ну не хочется ей этого, не хо-чет-ся! Все нормальные люди посещают библиотеки для того, чтобы войти в мир книг — забыться, увлечься захватывающей историей или же впустить в свою душу страсть наук. Но вовсе не для того, чтобы придаться чувствам, место которым всегда было и впредь тоже будет исключительно в покоях, а не среди полок, заполненных древними фолиантами!       — Помнишь тот день? — маг не отступается и, когда жена перестаёт в привычной для неё манере ворчать, продолжает гнуть свою линию. — Ты тогда читала ту дурацкую книгу…       Он возвращает ладони на её шею и, сцепив пальцы чуть выше воротника, гнётся, опаляет дыханием мочку её уха. Ати шипит, однако уже и сама не понимает: от недовольства ли?       Да уж… Ещё бы она забыла такое.       После той судьбоносной — не иначе! — беседы, на которую она, не успев остыть из-за дорогого компаньона, пришла в просто невероятном образе, отец ещё полчаса с подозрением косился на неё. Хорошо хоть, что ему хватило ума не спрашивать лишнего. Что бы ей тогда пришлось отвечать?..       В тот день Лукас своего добился, но теперь всё изменилось. Теперь ей, повзрослевшей женщине, наконец-то набравшейся опыта, уступить этому наглецу столь просто банально не позволят принципы.       — Ага, а ты и тогда приставал ко мне, — карикатурно воротя нос, отзывается она.       Нормально почитать да вникнуть в суть сюжета уже не удастся, уверена Ати. Да и настроение отчасти испорчено… Вот же ж придурок Лукас!       Она куксясь откладывает пухлый том, предварительно втиснув плотную закладку пред страничкой, на которой прервалась. Под аккомпанемент из мягкого шелеста книга ложится на стол и с хлопком закрывается, поднимая в воздух пыль, скопившуюся на мебели. Поскольку библиотека со дня её основания принадлежала одной лишь принцессе, входить туда без её разрешения и по сей день не разрешалось даже слугам, а оттого с уборкой в огромном здании было как-то напряжённо.       «Неудивительно», — в очередной раз Атанасия задумывается о том, чтобы сменить кое-какие правила, но почему-то не сомневается: скорее всего, она вновь не преступит к воплощению идей в реальность.       Как и обычно, она отгоняет назойливые мысли прочь.       Потянувшись к другой книге, уже менее художественной, справочной, она отворачивается от разозлившего её мужа и всем своим видом показывает: ей нет до него никакого дела. Лукас уже не маленький! Пора бы ему смириться с тем, что она не может денно и нощно потакать его хотелкам, размышляет она, ковыряя мягкий переплёт.       Вложить это в его голову ей придётся самой.       С трудом вытащив из крепкого ряда небольшую энциклопедию, Ати пятится. Выбранный ею том громоздок и тяжел; он тянет её вниз, болезненно давит на костяшки и грозится вот-вот выскользнуть прочь, но она не сдаётся. До некоторых пор.       В самый неподходящий момент Атанасия спотыкается о сборящий ковёр и, уже приготовившись разбить свой несчастный носик, внезапно обнаруживает себя спасённой — крайне удачно она падает прямо в раскрытые объятия мужа и осознаёт: кажется, она всё-таки проиграла.       Опять.       Лукас ухмыляется, опутывает её чёрными крыльями плаща и, прижав к стеллажу, совершает то, чего не позволил себе совершить в тот день.       — Я и сейчас не прочь, — заявляет он.       Это были последние слова, отпечатавшиеся в памяти Атанасии.