Мёд и сахар

      — Это очень, очень плохая идея! — нарочито грозно возмущается она, шире раскрывая рот и катая по линии зубов язык.       Пережатые в горле слова таятся недолго и, когда приходит их очередь претвориться в реальность, навек застревают где-то на полувыдохе. Атанасия не успевает договорить — горячие губы заглатывают её льстивые речи; едва вырвавшееся из горла предложение с хриплым стоном дробится на части, как тонкая злачёная цепочка.       — Где-то я читала… — вновь начинает она, когда муж позволяет ей вдоволь отдышаться, — читала… Что я читала?..       Точно в беспамятстве, принцесса бездумно бормочет. В один миг вся её жизнь, долгая и насыщенная, обращается плохой шуткой, и она совсем забывает, о чём некогда возжелала сообщить.       Видимо, не так уж оно было и важно.       — Ну ты смешная! — с глухой усмешкой скалится Лукас. — А я откуда знаю?       Он дотрагивается до излюбленного места на её шее и, осторожно пройдясь вдоль пульсирующей жилки, чуть сдвигается в сторону. Припав к выступившим ключицам, он вдавливает податливо-вялое тело в землю, и перед глазами Атанасии на мгновение всё плывёт.       Иссиня-чёрные небеса, усыпанные сотнями звёзд, сияют яснее, чем когда-либо.       Чувствуя, как кровь, бурля, разливается под обжигающими касаниями мужа, Ати мерно вслушивается в шум тишины да нежный шелест травы, сминающейся под её лопатками. Хрустящие листики при каждом движении Лукаса отдаются эхом — шуршат любострастно, звучат так, как может звучать лишь песнь природы, принимающей в объятия своих детей.       Колючая соломинка, заломившись под весом золотых кудрей, утыкается Атанасии в висок. Та с сипом отворачивается.       Собравшись с духом, принцесса наконец-то находит в себе силы схватить блёклую мысль, почти что утратившую последние следы оттенка, за хвост — и настолько отчётливо, насколько только было возможно, выложить всё, о чём она настойчиво раздумывала последние несколько минут.       — Читала… будто при контакте человеческие тела испускают определённые вещества…       Она мямлит.       Ах, получается немного хуже, чем она планировала… Да разве ж можно о научных вещах говорить столь неубедительно?       — Да?.. — переспрашивает Лукас, стискивая её талию, однако Ати знает, что он её вовсе не слушает.       Её выступившие рёбра плывут под его пальцами.       Атанасия в исступленном томлении выгибается навстречу ласкам — запрокидывает голову, шебарша стриженым газоном, и шумно всасывает кислород. Лёгкие переполняются свежестью, смешанной с пёстрыми ароматами свежескошенной зелени, и её рассудок плывёт, затопленный всепоглощающим дурманом.       — Да… — продолжает стоять на своём принцесса. — Знаешь, феромоны там…       — Ого…       Вокруг свистит ветер, и на своих волнах — что удивительно, вовсе не холодных — уносит все глухие призвуки, изрекаемые девушкой в приступе блажи. Песнь танцующих деревьев ложится ей, сошедшей с ума безвозвратно, в уши сердечной клятвой: «Не лей своих слёз, госпожа, твою тайну мы унесём вместе с бурей».       Оголёнными бёдрами Ати ясно ощущает, как Лукас смещает центр тяжести — и упирается острыми коленями по обе стороны меж её ног. Проворно вертясь, когда его дыхание жалит щёки, она сжимает его плечи и льнёт — льнёт отчаянно, по-плотски тянет к себе, не оставляя путей для отступления.       Вскоре она добивается своего: муж наваливается на неё целиком.       Больше она не обращается к нему, а лишь бормочет что-то для самой себя. Диалог и без того выходит глупым — бесполезным.       Да и так ли он необходим?       — Так вот… на них, на эти феромоны, могут прийти медведи, — ненадолго возвращается к необсуждённой теме Атанасия, но на ответ не надеется.       Не время всё-таки.       Несмотря на её убеждённость в том, что услышанной она точно не будет, Лукас откликается практически сразу.       — Принцесса, — чуть помолчав, начинает он. — Это Обелия. Здесь не водятся медведи.