Мёд и сахар

      Наблюдая за кипением жидкости в колбе, он не замечает, как пролетают часы. Пузыри, раздувающиеся на поверхности зелья, таращатся на него, как глубоководные чудища, как демоны, произведённые на свет сидонийской мифологией, и ему отчего-то чудится неладное. Он знает: стоит отвести взор — и уродливые пленники немедленно вырвутся из заточения, из его власти. Погружённый в эксперимент, он не замечает ни странного сладкого аромата, которым любой другой человек за десятки лет уже успел бы пресытиться, ни тихих шагов, по-звериному бесшумно крадущихся у него за спиной, ни даже собственного отражения в одном из зеркальных стёкол оборудования, в котором уже вовсю мелькают непослушные золотистые кудри.       Атанасия подбирается к нему молча, неторопливо. Обнимая его за торс, она прижимается всем телом и в то же мгновение ощущает колкую дрожь.       Дрожь Лукаса.       — Я тебя напугала? — хихикает она, успокаивающе поглаживая его по выставленному локтю.       — Нет.       — Чем это ты так увлечённо занимаешься?       Поднявшись на носочки, она впечатывается носом в его плечо и, кое-как выглянув, изучает содержимое стола. Бесконечные банки-склянки, колбы и прочие ёмкости, пестрящие разноцветными эссенциями, оказываются прикованы к аппаратуре в особом порядке, но Ати, сколько ни старается, никак не может понять системы. Розовые, синие, красные и прозрачные, микстуры чередуются хаотично. Из одного угла в другой, несясь по взвинченным трубкам, катается нагретое зелье, и в крайний сосуд с характерным звуком капает готовый отвар.       Исследуя движение кругов, расходящихся от середины последней баночки, Атанасия расцепляет объятия. Мужа она оставляет позади и, следуя зову любознательности, тянется вперёд, к колдовским инструментам.       — Какой красивый оттенок, — лопочет она и, любопытная, упирается в коленки, гнётся к конструкции.       Пару прядей выскальзывают из её прилизанной причёски. Едва ли не шлёпаясь в самую крупную колбу с непонятного рода раствором, они проносятся прямо над жуткой булькающей субстанцией и в последний момент покидают опасную зону.       Дёргая жену за топорщащий пояс, словно непослушного ребёнка, Лукас тотчас оттягивает её на надёжное расстояние и по-привычному отчитывает:       — Не лезь. В жабу превратишься.       Речь его размеренна и безэмоциональна. Принцесса непроизвольно замечает, что за время их отношений он стал вести себя совсем как её отец. Вот только она уже не знает, стоит ли ей этому радоваться…       Решив немного разрядить обстановку и подразнить своего благоверного, она заявляет:       — Теперь для превращения в жабу тебе нужны зелья? Теряешь хватку, — ехидно подмигивая и дуя губы, она льнёт к нему снова и по-прежнему не сводит глаз с зелий: в нынешние лета её тяга к знаниям всё так же велика, как и прежде. — Что ты туда кинул? Зрачок змеи и коленку кузнечика?       Утаить неравнодушие от Лукаса ей не удаётся.       — Не неси ерунды, — отмахивается он. — Тебе стоит меньше читать тех дурацких книжек для одиноких женщин, а то скоро совсем отупеешь, — он щёлкает пальцами. Продолговатая штука, похожая на палочку, сама поднимается в воздух и, наполовину опустившись в раствор, принимается его помешивать. Ати намеревается спросить, какое научное название носит эта «штука», но муж её перебивает: — И с каких пор Ваше Высочество заинтересовалось зельеварением?       Атанасия ненадолго задумывается.       — С тех пор, как увидела, что этим занимаешься ты, — всё-таки признаётся она.       Лукас хмыкает, но она не сомневается: он доволен услышанным.       — Я интересно варю зелья? — уточняет он.       — Да ты всё делаешь интересно…       Пока муж теряет бдительность, она запускает ладошки под его форменный плащ. Лукас чувствует, как её ноготки впиваются ему в рёбра, как её руки понемногу обволакивают его торс и как её горячее дыхание кусает его чуть ниже кадыка… Всё её естество пылает, разбухает и расползается. Когда её мана покидает положенное чарам место, Лукас наконец-то позволяет природной чуткости ослабнуть.       Плеск очередной капли буквально оглушает его.       Прекратив буравить взором пыхтящий механизм, он в порыве нежности хватает возлюбленную и настойчиво оттаскивает поодаль. Та игриво пихается, упирается пятками в землю, точно борющийся с законом заключённый, и, запрокинув голову, весело-весело хохочет.       Желающий заполучить вожделенный поцелуй, колдун склоняется над ней.       Но принцесса ловко уворачивается.       — Ну уж нет, — сквозь смех брыкается она. — Лукас! Ну хватит! Почему каждый раз, когда я прихожу сюда, всё сводится к одному?       Лукас лишь жмёт плечами.       — Ты сама начала эту традицию.       Лопатки, талия и даже копчик — один за другим каждый бугорок её тела отпечатывается под его кистями, пока не растворяется под широкими выступами подолов. Крепко стягивая ленту, протиснутую в ремень, Лукас на миг упрочняет узел на пояске, чтобы в следующую секунду непременно его развязать.       Атанасия обрубает все его попытки.       — Отвали, — толкается она и убегает. — Я никуда с тобой не пойду, пока не расскажешь, что это за зелье.       Маг раздаржённо закатывает глаза.       — Вот сдалось оно тебе… — он молчит до тех пор, пока жена не возвращается из укрытия к потряхивающемуся столу. Она снова вертится вокруг его трудов, и тогда он неохотно делится правдой: — Это для твоей няньки. Лекарство.       — Лекарство?..       — Да. Для поддержания её… состояния, — он недоумённо чешет затылок. — Она должна его пить перед сном и после. Не могу же я, в самом деле, караулить её у постели… У неё для этого есть муж.       — А… Вот оно что.       Подогнав ближайшую табуретку к себе, Ати садится. В мозгу свистят ветра.       — Подумать только… — проворачивая в воспоминаниях всё своё прошлое, она усиленно массирует онемевшие запястья. Тёплые картины рождаются у неё под веками из мыльной пенки, и она постепенно выпадает из реальности. — Такое ощущение, что ещё вчера они с Феликсом выгуливали меня в садике у Рубинового дворца… а сегодня уже ждут собственного ребёнка.       Лукас садится рядом. Скрип второй табуретки разрывает мрачную обстановку в лаборатории.       — Так бывает. Люди женятся — и заводят детей, — он затихает. Минует несколько минут, прежде чем он сможет дополнить: — И у моего Учителя так было.       Атанасия теряется. Когда смысл его слов окончательно ей раскрывается, грудь болезненно щемит.       Конечно, ей и раньше было известно о трагичном прошлом Лукаса. Однажды, много лет назад, он поделился с ней кое-чем личным: поведал о том, как в юности учился магии, как был оставлен семьёй, как встретил дорогого человека и как этого человека скоропостижно лишился… Она также знала о том, что тот человек страшно страдал. Знала, что он, не выдержав, оборвал свою жизнь. Знала, что Лукас был безутешен и оттого подчистую стёр все свои эмоции.       Быть может, именно поэтому он так легко ныне об этом говорит?       Коснувшись костяшек мужа, Ати сочувственно ложится на него.       — Мне жаль… — робко бормочет она. — Очень-очень жаль.       Она отдаёт себе отчёт: такими глупыми фразочками ей едва ли удастся морально ему помочь, но на большее она пока не способна — после подобных откровений она оказывается обескуражена и растеряна.       Лукас косится на неё озадаченно.       — Жаль, что у Учителя был ребёнок? — он уголком выгибает бровь. — Странно. А мне казалось, что он был счастлив. Настолько счастлив, что не смог пережить конца этого счастья. Вот и убился.       — Да нет же, я не об этом… — сопротивляется принцесса, но тут же прерывается. Кое в чём Лукас всё же не ошибся. Всё взвесив, она приходит к выводу, что лучшей ей будет не поучать его, не затевать спор, а просто согласиться: — Полагаю, насчёт счастья ты прав. Когда у людей появляются дети по любви, они обычно очень счастливы.       Лукас ещё раз осматривает работающее устройство на наличие неточностей и, убедившись в надёжности постройки, внезапно вскакивает. Несчастная табуретка со скрежетом улетает от его импульсивного действия. Атанасия невольно вздрагивает.       — Ты чего? — шарахается она и тоже нервно встаёт. — Что случилось?       Пред ней мимолётно проносятся тысячи предположений: что-то пошло не так, что-то сломалось, Лукас вспомнил о чём-то важном — сейчас всё взорвётся!.. Но все её предположения не оправдываются.       Преисполненный и необъятно воодушевлённый, муж без какого-либо нарекания сжимает её руки и, вперив в неё возбуждённый взор, ничуть не скромно намекает:       — А ты хочешь ребёнка?       Не готовая к таким расспросам, Ати давится и отступает. Она никогда не размышляла об этом прежде.       — Н-не знаю… Может, когда-нибудь… — чуть ли не помирая от неловкости, она неуклюже топчется на месте. — А что это ты вдруг? Это так неожиданно…       Лукас не останавливается:       — Если хочешь — так и скажи! — хитро щурясь, убеждает её он. — Я не сочту тебя сумасшедшей. Правда! Если хочешь, то возьми и скажи прямо: «Сделай мне детишек!»       — Лукас!!! — Атанасия кашляет и пятится. — Всё не так просто.       Она недоумевает: что это на него нашло? Что происходит с её Лукасом? Безумие какое-то… Раньше он никогда не затронул бы столь трепетную тему — шутил бы да шутил, пока язык не отсох от похабщины! А что теперь? Болезненное прошлое, дети — будущее?.. О насущном, о глубоком-философском, можно было бы рассуждать бесконечно… но чтоб о том рассуждал он, её разиня-муж?! Чего это он стал впадать в раздумье, как какой-то философ?       Вся взъерошенная и смущённая, как школьница на первой линейке, она потирает шею, разминает мышцы, ломящие от напряжения, и, издав пару тревожных смешков, настаивает:       — Уже вечер… Знаешь ли, эрудиты не советуют обсуждать такие вопросы к ночи: поговаривают, что острота нашего ума притупляется… а чувства обостряются.       Лукас поддевает её за локоть. Притомлённая, она более не противится — и потворствует его настрою.       — И они правы, — ухмыляется он. — Ночи были придуманы для другого. Для кое-чего получше.       Ати улыбается.       — Иди смотри за своим зельем, — когда Лукас сгибается над ней, как соломинка под напором ветра, она заискивающе шепчет ему в подбородок: — А то убежит ещё…       Он же сначала делает один шаг, почти сразу — второй, а за вторым — третий. Его сочно-алая радужка искрится, мешается-путается, игриво переливается нотками расползающегося бесовства. Атанасия слышит ласковое потрескивание его маны, и её разум бессознательно туманится.       Лукас заправляет блестящий локон ей за ухо.       — Ну и пусть убегает… — приторно любезничает он. — Главное, чтоб ты не убежала.       Он объясняется мягко, монотонно.       Атанасия теряет голову.       — Ты дурак, — бухтит она.       Бухтит, но уже не возражает.       Таинственно кривя губы в озорном оскале, маг сцепляет пальцы поверх её поясницы и, притянув к груди, овладевает женой тотчас. По его вискам, отдаваясь в ушах, в глазах и даже где-то во лбу, скользит колючий ток. Колдовство рвётся прочь из его вен, и Лукас не намерен ему препятствовать.       — Пойдём отсюда, — сквозь поцелуи предлагает он возлюбленной. Та заранее знает: отказа он не примет. Лукас же тем временем продолжает: — Что, не хочешь? Тогда пораскинь мозгами: я не отступлю, а тут повсюду слушатели. Когда мы их разбудим, а мы их разбудим, они услышат хлопки, но… — его физиономия принимает самую ехидную форму из возможных. — Они же поймут, что мы здесь не аплодируем.       Ати подозревает, что бредит.       — Переноси нас уже, — ворчит она, ласково покусывая его то за уголки рта, то за щёку — как волчонок. Удушенная ягодными ароматами, она ворочает язык через силу; где-то на её дёснах до сих пор рдеет жар затянувшегося поцелуя. — Не томи же, Лукас.       Она отворачивается, напоследок проронив:       — Проклятый манипулятор.       Тогда мир вокруг переворачивается.       Атанасия приоткрывает веки — и находит себя в буйном водовороте: в проходе, у холодной стены, на столе, которого она прежде никогда не замечала, под какой-то уродливой картиной… на кровати. На ключицах у неё пунцовеют горящие клейма, под губами стынет влага, оставленная мужем в азарте, а под макушкой то и дело сминаются продавленные подушки. Словно испытывая его на прочность, она невзначай мстит Лукасу за недавние расспросы… но, видимо, её хулиганства лишь подогревают его нездоровый интерес.       Он жёстче стискивает её под талией.       Когда он в резко подкладывает ей под зад подушку и сдирает бельё, Ати в предвкушении вытягивает пальцы на ногах, как балерина без пачки, и без стыда запускает когти ему под кожу. Не теряя больше ни секунды, Лукас наполняет её изнутри, наполняет снаружи — поглощает то, что не принадлежит ему, и делится тем, о существовании чего с десяток лет назад сам и не подозревал.       Атанасия осознаёт: сегодня она снова не выспится.       Она посылает все обязанности к чёрту — и, несомненно, бредит, бредит, бредит…       Она бредит о ласке, о любви, о страсти и желании. Бредит, переворачиваясь на живот, бредит, позволяя смелости усадить её на Лукаса верхом. Она бредит сладко и долго — бредит до тех пор, пока, задрав ноги, как в канкане, с треском не проваливается внутрь основания постели…       Старенькое и дряхлое, ложе первого колдуна империи с позором теряет ножку.       Рухнув о пол, кровать, точно карточный домик, легко разламывается у основания и, уронив вглубь опешившую пару, бесславно рассыпается по частям. Принцесса в ужасе выставляет вперёд руки, отбиваясь от летящего на неё мужа.       То ли от страха, то ли от безудержного смеха она дрожит всем телом и сипит. Время идёт, а Лукас, не менее поражённый предательством верной мебели, даже не стряхивает с себя пыль и щепки.       Однако скоро становится совсем не до смеха: с нижнего этажа, едва-едва доносясь до главной спальни, раздаётся одичавший вопль:       — Землетрясение!!!