Блоха

Тимофей с самого утра высматривал дверь парадной в доме, где жила Антонина. Его сердце безудержно билось в грудной клетке с вчерашнего дня, когда она стала отвечать ему. Пусть и сухо, в своей манере, но теперь она говорила с ним, и он ни за что на свете не потеряет эту ниточку к ней. Было в этом что-то шекспировское, на его взгляд. Как Ромео и Джульетта. Или что-то из сказок. Ведь все девочки ждут, что однажды принц спасет ее из башни десятого этажа в питерском спальнике. «Они ушли», — написала короткое сообщение девушка и мельком выглянула в окно, указывая взглядом на серебристый фольксваген, в который сели мужчина и женщина. Мужчина одним своим видом внушал что-то неприятное. Его рыжие усы насмешили бы Тимофея, если бы не его взгляд, полный суровости по отношению к окружающему миру. В глазах его жены, которая была гораздо больше похожа на Антонину, даже проницательный Беляев не смог разглядеть ничего, кроме слабого отражения ее мужа. Он проводил их взглядом, подмечая, что они совсем не разговаривают, дождался, когда машина завернет за угол, и рывком добрался до двери, набирая заветный код. Тимофей нажал кнопку лифта, но тот уже спешил куда-то наверх, и парень, подгоняемый нетерпением и ожиданием, решил не ждать и полетел по лестничным пролетам наверх. Антонина уже стояла в дверях, держась за ручку, и коротко улыбнулась, когда увидела Тимофея, остановившегося у последнего пролета. Он был готов поспорить на что угодно, что видел, как уголки ее губ дрогнули от улыбки, но не стал укорять ее в этом. — Фух, — выдохнул он, тяжело дыша. — Высоко моя принцесса! Серебрякова лишь поджала губы и отошла чуть в сторону, пуская парня на порог. Тимофею хотелось приобнять девушку, но он отлично знал, что сделает хуже, спугнет ее своей настойчивостью, и тогда весь его прогресс в их недоотношениях можно будет перечеркнуть. — Держи, твой телефон. Он скинул рюкзак с плеча и достал из внутреннего кармана ее телефон. На вид, как новый. И даже чехол с ромашками на месте, чему Антонина была безумно рада — об этом можно было судить по вновь появившейся полуулыбке на ее губах. — Спасибо, — коротко сказала она, быстро взглянув в лицо Тимофея. От нее так и веяло какой-то странной усталостью и изнеможением. Под глазами на светлой коже залегли темные круги, щеки впали, и вся она будто уменьшилась в размерах. — Я рад тебя видеть, — тихо, несвойственно для себя, сказал Тимофей и проглотил скопившуюся слюну во рту, хотя внезапно почувствовал, как горло пересохло. — Разрешишь войти? — Нет! — резко отрезала Серебрякова, от чего Тимофей даже отпрянул. — Я думал, что заслужил хотя бы чашку чая… — Тимофей, пожалуйста… Ее голос, правда, надломлено умолял, и внутри снова все рухнуло. — Значит, «спасибо» за телефон, — пытаясь перебороть сухость в горле, сказал Беляев и повел челюстью, смотря теперь не на Антонину, а за ее плечо, в коридор ее идеальной жизни в четырех стенах. — Решила мною воспользоваться. Неплохо для той, кто с парнями никогда в жизни не общался. — Если тебе будет проще думать обо мне так, пусть так и остается, — холодно сказала Антонина. Казалось, что она вот-вот сожмет телефон так, что ему снова понадобится ремонт. Подушечки ее пальцев побелели, голубые глаза нервно забегали по стене, мобильник ударился об пол, и девушка пошатнулась. — Тоня! Тимофей успел подхватить ее на руки, прежде чем, девушка рухнула на пол. Не снимая кроссовки, она пронес ее до ближайшей комнаты, которая оказалась гостиной, и опустил ее на диван. Здесь при дневном свете из окна он наконец-то разглядел ее серую кожу и выпирающие ключицы. Она казалась восковой, и Тимофей окаменел, пытаясь собрать мысли в кучу. — Тоня! Тоня, очнись! — он стал легонько бить ее по щекам, с каждым разом делая это сильнее, пока бледность не сменилась красными пятнами от его ударов. Серебрякова открыла глаза и с непониманием посмотрела на парня, вжимаясь в декоративную подушку, на которую ее уложил Тимофей. — Что?.. — Ты упала, — пробормотал Беляев, чувствуя биение сердца в горле. — Кажется, это был обморок. Я принесу воды! Он рванул с места, на мгновение почувствовав слабую попытку схватить его за кофту. В другой раз Тимофей бы обратил внимание хотя бы на цвет стен в кухне, но не сейчас. Тимофей лишь нашел взглядом кувшин с прозрачной водой и плеснул ее в стакан, разливая половину мимо. Вернувшись в гостиную, Антонина уже сидела на диване, крепко сжимая пальцами накинутый на него плед. Дрожащей рукой она хотела взять стакан, но Тима, усевшись перед ней на колени, поднес воду прямо к ее белым губам. — Спасибо, мне лучше, — выдавила она и снова выдала свою полуулыбку. — Нет, Тонь, не лучше… — Хватит меня так называть, — она крепче вцепилась в плед. — Антонина, послушай, — закатывая глаза, начал Тимофей. Даже сейчас, еле живая, она не давала ему спуска. — Ты совсем хреново выглядишь. Скажи честно, когда ты ела последний раз? Антонина тут же с вызовом посмотрела на парня, но наткнувшись на его непробиваемый, упрямый взгляд, Серебрякова лишь закусила нижнюю губу и без сил опустила голову. Тимофею показалось, что она плачет, но блондинка лишь качала головой. — У нас девчонки в детском доме себя специально так голодом морили, чтобы худыми быть, пацанам нравиться, а потом вот так падали. А ты куда? Молча, девушка опустилась обратно на подушку и поджала колени к груди. — Я просто не могу. Я хочу, но не могу… Ее голос никогда не был таким слабым, надломленным и жалостливым, и от этого Тимофею захотелось кричать. Под его ребрами саднила нежность, которую Серебрякова не примет сейчас ни в коем случае, боясь признать свою слабость перед таким, как он. — Я хочу тебе помочь, — только сказал он. Взяв ее ладонь, он сжал ее между своих и поднес к губам, еле коснувшись. Серебрякова не сопротивлялась, и прозрачная капля скатилась из уголка ее правого глаза тут же высыхая в подушке. — Сколько у нас есть времени? — спросил Тимофей. — До пяти, — еле слышно ответила она. Тимофей оглянулся на часы. Всего одиннадцать, а значит, он не уйдет отсюда, пока не вернет ее хотя бы к тому состоянию, в котором застал. — Кстати, я еще не завтракал, — он улыбнулся так, будто ничего не случилось, хотя его продолжало разрывать от злости на всех, кто мог обидеть Серебрякову. — Позавтракаешь со мной? — Я не хочу… у меня даже сил нет встать и идти в столовую… — Зачем куда-то идти? Поедим прямо здесь. — Мы не едим в гостиной, — настаивала Антонина, и от упрямства на ее щеках стал проступать слабый румянец. — А как же поесть всей семьей перед телеком? — Можно подумать, ты сам знаешь, какого это, — огрызнулась Антонина, переворачиваясь на спину и прикладывая освобожденную из рук Тимофея ладонь ко лбу. — Я бы обиделся и сказал, что-нибудь такое же мерзкое в ответ, если бы ты не была при смерти. Мне интереснее слушать унижения в мой адрес от тех, кому можно дать сдачи. — М… — протянула Тоня. — Тоже бьешь женщин? — Дать сдачи можно не только кулаком, глупая, — фыркнул Тимофей, не заостряя внимание на этом «тоже». — У нашей игры такие правила, кажется. Антонина фыркнула и посмотрела на него, поворачивая голову. Ее лицо просветлело, взгляд стал яснее, и она явно приходила в себя для того, чтобы показать Беляеву его место. — Начнем с крепкого чая с сахаром? — спросил Тима и поднялся на ноги. — После него всегда становишься бодрее. — Я не ем сахар. — Значит, начнешь, — просто сказал Тимофей. — Только аккуратней, прошу! Мама сразу поймет, что кто-то был на ее кухне, если что-то будет стоять не на месте. — У вас вся семья чокнутая. Никого нормального нет? Хотя бы кошка какая-нибудь или попугай? Серебрякова укоризненно посмотрела на парня и покачала головой. — Заварочный чайник и сам чай во втором ящике, — дала подсказку Антонина и снова попробовала сесть, но прикрыла глаза. — Все еще плывет… — Тогда лежи. Доверься мне. Они встретились взглядами всего на мгновение, но этого хватило, чтобы сердце Тимофея стало на шаг ближе к приступу. Так сильно она ему нравилась. Зайдя на кухню, Тимофей уставился на лужу, которую устроил на гарнитуре и почесал макушку через кепку. — Вот, блядь…

***

Настя запищала ультразвуком, когда увидела Толю, выходящего из вагона поезда на платформу. Толя готов был поспорить, что все собаки в радиусе ста метров сейчас завыли, услышав Шестакову. Шишкин только успел сбросить с плеча тяжелую сумку и поймать подругу налету. Она не только обвила руками его шею, но и ногами талию, от чего Толе показалось, что она вот-вот поглотит его. На самом деле, Толя и сам был готов вжать девчонку в себя и никогда не отпускать. Он безумно скучал по ней весь этот чертов месяц в своем сером и дурацком Новосибирске. Если бы интернет до сих пор не был придуман, он бы давно повесился, не имея возможность общаться с ней 24/7. Настя засыпала его щеки и шею мелкими поцелуями, от чего у Толи подкосились колени, а между ребрами загудел рой бабочек. — Как же я скучала! Мой милый! Мой хороший! Мой Толя приехал! — Молодой человек, вы отойдите, тут вообще-то и другие люди сходют! — недовольно прогремела тучная женщина с тремя сумками, толкая Шишкина с места, заставляя Настю спрыгнуть с него. — Дома нацелуетесь! Молодежь пошла! Еще тут трусы друг другу поснимайте! — А вот и поснимаю! — весело крикнула Настя, во все зубы улыбаясь женщине. — У меня ведь Толя приехал! Шестакова звонко засмеялась, пробивая броню даже этой недовольной и уставшей женщины, которая все же улыбнулась и махнула на парочку рукой. — Про трусы я запомнил, — усмехаясь сказал Толя, снова закидывая сумку на плечо. — А ты думал, я шучу? — весело спросила Настя и взмахнула своим каре, которое освежила совсем недавно. — Тяжело? — Аркаша имел глупость рассказать маме про тебя, поэтому она положила кучу всякого, что тебе должно понравиться. — О, да! Они весело засмеялись и Толя уже сам схватил девушку и покружил в объятьях, отрывая от земли. В конце концов, Настя была куда легче сумки на плече. Всю дорогу до съемной квартиры Аркаши в такси, Настя взахлеб расспрашивала Толю о том, как он провел этот месяц и пыталась выведать все до мельчайших подробностей. Аркаша пока остался в Новосибирске, но обещал приехать к концу августа, как раз ко дню рождения Насти, а пока разрешил Толе пожить у него, ведь его прошлую съемную квартиру хозяйка решила продавать. — Ты готов жить с Гордеевым? — спросила Настя, фирменно прищурив свои карие глаза. — Вообще-то, мы уже жили вместе, когда только приехали в Питер поступать и первые месяцы первого курса. Дома всегда была еда и чисто, но я не смог терпеть его тренировки в алтайском горловом пении и постоянные посиделки с ребятами из баскетбольной команды. Была большая вероятность, что я бы просто спился, живя с ним в одной квартире. Настя снова засмеялась. — Как же я скучала! Оказавшись в квартире, они обосновались в гостиной, и Настя сразу же потребовала у Толи вручить ей подарки. — Я хотел половину подарить на день рождения, — запротестовал Шишкин. — Нет! До дня рождения еще две недели, а я хочу все сейчас. Проблема в том, что, как бы Толя не хотел противостоять Насте, у него это никогда не получалось, и ему это нравилось. Более того, он скучал по ее веселой, ненавязчивой напористости, которая не давала ему снова закрыться в себе, хотя он уже несколько раз почти поддался своему прежнему состоянию в Новосибирске. Настя за последние полгода стала той его частью, которой парню всегда не хватало. Она была смелой за него, откровенной и прямолинейной. Другой молодой человек чувствовал себя некомфортно после такого, но Толя прекрасно понимал, что делил с Настей и свои качества, которые так не доставало этой отбитой девчонке, являясь ее своеобразным лимитом во всем. И вот сейчас Настя хотела всего и сразу, но Толя не решился выдавать ей все свои карты, достав из большой спортивной сумки большой пакет, который предназначался именно ей. — Это хлам от моей мамы. — О, как приятно! — широко улыбнулась Настя, принимая подарочный пакет из рук Шишкина. Она тут же опустила свой нос внутрь и пискнула от восторга, доставая оттуда три пары разноцветных носков, а главное — шарф и шапку из разных оттенков розовой пряжи. — Шарф и шапку мама сама вязала, — краснея, начал Толя. — Я просил ее этого не делать, но она почему-то решила, что летом тебе это просто необходимо. Продолжая улыбаться, Настя натянула шапку на макушку и намотала шарф вокруг шеи. — Ты рассказал ей, что я обожаю розовый цвет? — Грешен, — скромно улыбнулся Толя. Настя чмокнула его в щеку и протянула руки, зная, что в пакете осталось что-то еще, кроме подарков от Мадам Шишкиной. — Остальное гостинцы с Алтая, — важным тоном сказал Толя и начал доставать остальные подарки. — Это мед! Настоящий, алтайский. Хотя в его подлинности я не уверен… — он нахмурился и пристально вгляделся в желтую банку в виде медведя. — Туристам на Алтае много всякого дерьма загоняют. — Прелесть! — улыбнулась Настя и слегка наклонила голову, щурясь. — Но у меня аллергия на мед. — Блин! Я не знал! Так и думал, что однажды попробую тебя убить! — Прекрати! — поспешила ударить его в плечо Настя, видя румянец на его щеках. — Ты ведь не знал. А повода сказать, что эта штука может меня убить, у меня не было. — Тогда и медовуха тебе не зайдет, — грустно сказал он, доставая обычную полторашку с мутно-оранжевой жидкостью. Настя разочаровано покачала головой. — Да, блядь, — грустно сказал он. — Ладно. Орехи-то тебе можно? — Конечно! Настя выхватила пакет с кедровыми шишками и тут же достала одну, принявшись ее лущить, словно белка. — М-м-м… шишки от Шишкина. — Я знал, что без этой шутки не обойдется, — покачал головой Толя. — Ты становишься предсказуемой. — А мне все равно, — пожала плечами Настя, расщелкивая на задних зубах орешек. Толя снова улыбнулся и достал из пакета последний подарок. Это была уже стеклянная бутылка с глубокосидящей деревянной пробкой. — Подарок от папы. Шишкин самогон. — О-о-о… на это у меня аллергии быть не должно. Темно-янтарная жидкость искрилась в свете от окна, и Настя тут же поднялась, чтобы сбегать за рюмками на кухню. Она нашла только хрустальные рюмки, которые вряд ли принадлежали Аркаше, скорее его хозяйке, но никто из парочки не рискнул предположить, что сам Гордеев не мог хранить у себя эту реликвию, которую обычно держат в сервантах и достают только раз в два года, чтобы помыть от пыли. В это время Толя достал из недр сумки три вида сыра, которые тоже купил втридорога в Горном Алтае и художественно разложил ломтики на тарелке. Они разлили по первой рюмке, чокнулись и выпили за приезд, а потом сразу же по второй, потому что Настя не успела распробовать кардамон, на котором глава семейства настаивал свой продукт. — Хорошо идет, — вынесла вердикт Настя. — Ты закусывай, главное, — напомнил Толя. — Угу… а ты еще что-нибудь интересное расскажи, — попросила Настя, отправляя ломтик сыра в рот. — Ну, Аркадию Паровозову как всегда не сиделось на месте, поэтому после того, как пять дней мы жили в палатке дальше Усть-Семы, он решил доехать до Долины Духов. Но почему-то он не знал, что чтобы забраться на эту гребанную гору, нужно пройти через пост алтайцев, которые определили эту территорию своей. После того, как они вышли на нас с ружьем и потребовали оргвзнос в размере двухсот рублей, Аркаша, конечно, начал бычить… — Да он с ума сошел! — Конечно! — подтвердил Толя, выпучивая глаза. — Но дело не в этом. Каким-то образом они нас не пристрелили и мне удалось уговорить Аркашу дать им денег. И мы начали подниматься… — Господи, как я завидую… — Подожди! Я еще не договорил. Туда нужно было взбираться, а я настолько устал за прошедшую неделю и этих гребанных приключений, что я чуть было не скатился вниз по камням, осознав, что, на самом-то деле, боюсь высоты. Но оно того стоило! Мы поднялись на водопады, а потом свернули в Долину Духов. И… — Ну?! — Это того стоило. Толя улыбнулся, а Настя хлопнула в ладоши, приоткрыв губы, словно сама только что пережила все это. — Знаешь, там складывают камешки в пирамидку, чтобы желание сбылось, или привязывают ленточку к ветке дерева или куста. — И что ты загадал? Настя повела плечиком, как она делала всегда, чтобы вывести Толю на чистую воду, но в этот раз Шишкин снова не поддался, зная, что его желание должно остаться в тайне. — Любопытной Варваре… — Но мне ведь интересно! — Если оно сбудется, ты об этом первая узнаешь, — нехотя сказал Толя и поджал губы. — Ладно! — переборов свое любопытство, выпалила Настя и подняла уже наполненные рюмки. — Тогда за то, чтобы наши желания всегда сбывались? — Конечно! Толя опрокинул рюмку и почувствовал дикое желание закурить. Он кивнул Насте в сторону балкона, и она тут же вскочила на ноги, чуть пошатнувшись после трех рюмок крепкого самогона. Толя и сам чувствовал, что крепкое сразу после приезда было не самой лучшей идеей, но в этом против Насти он силы не имел. Он открыл окно на балконе, чувствуя приятную прохладу на лице, зажал фильтр сигареты губами и поднес огонь к ее кончику. Табак сразу же схватился и издал едкий запах, который Настя тут же втянула носом. Шишкин заметил, как блаженно она уперлась затылком в окно рядом и стала наблюдать за Толей. Для парня все это было странно, но он уже перестал смущаться от того, как Настя смотрит на его кисти рук и губы, когда он втягивает едкий дым. Будто это был ее любимый момент фильма, который она смотрела каждый день, и Толя был готов показывать ей его раз за разом, чтобы оставить в памяти этот ее взгляд. Толя убил бычок в пепельнице и подхватил Настю за талию, внося ее обратно в гостиную через порог. Они выпивали снова и снова, позвонили Аркаше и выпили еще и с ним по видеосвязи, послушали несколько песен, чуть было не упали, пытаясь станцевать вальс и упали сонные и не соображающие на еле разобранный диван, тут же отключившись. Лишь в три часа ночи Настя проснулась от того, что во рту пересохло, а голова начинала раскалываться. — Надо было больше закусывать, — простонала она тихо, чтобы не разбудить Толю, который сопел рядом с ней, лежа на спине. Его ладонь тыльной стороной едва касалась ее бедра, и Настя усмехнулась, думая о том, что только Толя может заснуть пьяным в одной постели с девушкой в такой позе. Настя перелезла через него, напрасно боясь, что может разбудить Толю, пробралась на кухню и, не включая свет, достала из холодильника аспирин и налила стакан холодной воды. Она выпила еще два стакана, сходила в туалет и вернулась в гостиную. Толя лежал в той же позе, и даже ее грохот не посмел разбудить парня. — Какой же ты… Толя. Она улыбнулась и снова перелезла через него, укладываясь на свое место. Шишкин наконец-то пошевелился, переворачиваясь на бок, оказавшись прямо лицом к Насте. Его губы были приоткрыты и от него жутко пахло свежим перегаром, но Настя ничего не смогла с собой поделать и на несколько секунд прижалась к его губам своими. Но Толя не проснулся. В ту ночь никто не узнал, что загаданное Толей желание уже сбылось.