Лагерь

Часть 2: «Начало»

Глава 3 ~Пастор~

Три парня сидели за старым столиком, который, переживши большое количество дождей, стал трухлявым. Краска, когда-то красивая, ярко-красная, легко отлипала от шедшей волнами фанеры. Столик с десяток лет назад приставили к лавке, где он и остался по сей день. Это было любимое место Пастора — главного в Первом отряде. Находилось оно на пригорке, под красивой липой, которая частично защищала сидящих на лавке от солнечных лучей. Отсюда было видно всю территорию старших. Она была отделена от младших широкой лесополосой десятиметровых дубов. И то, те корпуса, что скрывались за деревьями, возле самых ворот, были построены относительно недавно. В них жили личинки, которые всем были совершенно не интересны. Первый корпус же находился с другого края закруглённого ряда домиков, дальше других утопленный в лес.       Пастор сидел с самого правого края лавки, наклонившись вперёд и локтями оперевшись на колени. В такой позе он напоминал мудреца, думающего великую думу. С другого края, согнувшись, словно вопросительный знак, сидел Бледный. Он палочкой играл с муравьями, которые носились по столу, спасая свои жизни. Длинные тёмные волосы то и дело спадали в глаза, и он постоянно сдувал их в сторону. Посреди, уткнувшись в книгу — Вол. Крепко сбитый парень, полноватый, с острыми чертами лица. На самом деле, это огромная редкость — он с книгой в руках. Но ряд скучных дней сводит даже такие противоположности. — Ну и погода сегодня… Впервые, кажется, за всё лето что-то кроме жары, — Пастор вздохнул, вглядываясь в верхушки крон дубов, так живописно шелестевших на ветру. — Может, дождь пойдёт… — ответил ему Вол, не отрываясь от книги. Пастор промолчал. Он продолжил смотреть куда-то вдаль. По небу недружественной флотилией плыли тёмные кучевые облака. Они то и дело закрывали солнце, так, что когда здесь, где сидели парни, было относительно темно и прохладно, на футбольном поле кто-то пинал мяч на солнцепёке. Через несколько мгновений все менялось местами. Так и проходил довольно скучный день: то в жаре, то в прохладе. Все из Второго, как один, сонные и скучные, выползли на улицу и начали подметать и собирать бумажки. Кто-то очень наглый просто сел и наблюдал за работой. К счастью других, он тут же был согнан с места местным канцлером. Прямо на глазах соседняя территория приобретала первоначальный вид. Одна из девушек, что поливала клумбу, посмотрела в их сторону и помахала Пастору, улыбнувшись. Он приветственно кивнул в ответ. — Нужно и нам когда-нибудь будет провести уборку, — сказал парень, прихлопывая на ноге очередного муравья, — а то как свиньи. — Это «когда-нибудь» как обычно затянется на добрый месяц, а то и до конца лета, — пробубнил Бледный в ответ. — Вот чтоб такого не случилось, ты будешь ответственным, — решил Пастор, доставая из кармана джинсовых шорт пачку сигарет и зажигалку. — Но почему я? Чуть что, так я, всегда я, это не честно! — воскликнул Бледный. — Не ори. Я знаю, что на тебя можно положиться. Громко щёлкнула зажигалка, Пастор подкурил сигарету и глубоко затянулся. — Быть дождю, — подытожил он, выпустив дым из носа, и снова затянулся. Вол закашлялся и положил книгу на стол, а затем, будто невзначай, заметил: — Ты бы лучше не курил так открыто, а то… — А то что, Вол? — перебил его, срываясь с места Бледный, — Что? Да в этом месте всем насрать на то, чем мы заняты пока он рядом! — парнишка ткнул пальцем в Пастора, но тут же успокоился, поймав на себе его холодный взгляд. — А то, чуется мне, канцлер какой-нибудь сейчас выпрыгнет и лавочку нашу прикроет, — продолжал Вол, смиренно переждав монолог товарища. Получив в ответ вежливый отказ, он немного поник. Бледный ушёл внутрь корпуса, демонстративно насупившись. — Надо раздобыть ему чай с ромашкой, — задумчиво проговорил Пастор. — Да… В последнее время даже для самого себя Бледный слишком нервный…       Вол захлопнул книгу, предварительно вложив в неё листочек липы. Очередной раз затянувшись дымом, Пастор глянул на друга, а потом спросил: — Кстати, что там с Мимолётной, она влилась? — Да, уже ведь почти месяц прошёл, — натянуто улыбнулся Вол. — Но… — Но? — Но чувств ко мне как будто и не было никогда, а вот про тебя расспрашивала довольно часто. — И что спрашивала? — светловолосый затушил окурок об ножку стола. — Как ты стал главным и так далее, по списку. — он глянул на товарища, — Скажи, Пастор, почему это с ней происходит? — Хотел бы я знать… Мим очень чувствительна ко всему, посмотрим, чем это происшествие обернётся, — проговорил, вздохнув, Пастор. — Пойду пройдусь, ноги разомну, а то засиделся. Пастор всё ещё был взволнован той ситуацией, произошедшей с Мим. Мало кто знал, что подобное с ней уже происходило, ещё давным давно, когда и он, и она, и все нынешние старшие были детьми. Тогда он каким-то чудом спас её. Это было шестое чувство, не иначе, ведь они тогда уже разошлись, и когда парнишка был на пути в свою часть корпуса, внезапно что-то заставило его остановиться и проверить, всё ли с девушкой хорошо. Именно это тогда спасло рыжей жизнь. Казалось, Пастор всегда помнил эту важную мелочь — почему он тогда решил развернуться, но лишь только казалось. В памяти был пробел.       Парень шел по дорожке, над которой аркой нависала лесополоса. Он вышел на небольшую площадь, на которой всегда раньше проводили дискотеки и построения. В голову сразу полезли воспоминания о том, как будучи маленьким, первый раз пригласил тут на медленный танец Мимолётную; как однажды ночью, они с Батоном нарисовали тут пентаграмму. От этой площадки в сторону ворот уходила главная дорожка. Он всегда любил прогуливаться по ней, осматривая лагерь и его обитателей. Гномы, как обычно, носились вокруг корпусов, громко крича и падая, споткнувшись. Но как только он подходил ближе, останавливались, как вкопанные, и провожали его взглядами, канцлеры же, напротив, смотрели куда угодно, но не на него, а потом резко срывались с насестов и начинали кричать на бедных малышей. Это каждый раз заставляло ностальгировать и вспоминать времена своего детства, когда он сам был гномом, что так же бегал среди себе подобных. Когда ему так же попадало и за многочисленные шалости, и ни за что — только потому что воспитателям становилось скучно. Когда дубы казались по-настоящему огромными. Когда старшие казались богами, сошедшими по этим самым деревьям с лазурных владений, чтоб такие, как он, глазели и не могли оторваться. Когда каждый день был открытием, полным незабываемыми впечатлениями, расписанными новыми, более яркими, красками. Когда он хотел побыстрее вырасти, чтоб стать таким же великолепным и могучим, как эти самые дубы, таким же грозным и независимым, как старшие. Как жаль, что он этого лишился, Пастор и сам не понял, как и почему он так быстро потерял детство. Он лишь помнил, что мечтал о прекрасном, хотел сделать мир лучше, защитить друзей, а что получилось на деле? Лишь некоторые продолжают его по-настоящему уважать, отношение остальных же заканчивается лёгкой завистью и скрытым пренебрежением. Почему-то последние так легко позабыли прошлые его заслуги, когда он помогал всем справиться с гнётом канцлеров, забыли, что они сами наградили его таким «чином». Знал бы кто, как сложно ему быть тут главным, ведь он, семнадцатилетний, стоит на пороге, перед дверью. Это лето — его последний глоток свежего уличного воздуха, а дверь — путь в никуда. Ему нужно вдохнуть как можно глубже, перед тем, как он ступит за дверь, в душную, пугающую неизвестность — взрослую жизнь. Жизнь, к которой он не готов, хоть все и считают его взрослым не по годам. Даже если, на самом деле, так и есть. Так, в раздумьях, он дошел до самых ворот, к новому корпусу личинок, который был построен к прошлому лету. Это было единственное место на всей территории лагеря, которое не окружают дубы. Отсюда видно озеро, такое тёмное, на поверхности покрытое рябью от ветра, который впервые за это лето такой холодный и сильный. Мурашки пробежали по спине, добравшись до рук, к концам пальцев и моментально метнулись ногам. Солнце совсем перестало появляться из-за туч, а если это и случалось, то на столь короткие промежутки, что оно просто напросто не успевало отправить должное количество тепла тому, кому оно так было нужно. Парень одёрнулся, когда заметил боковым зрением приближающуюся к нему фигуру. Он обернулся. — Здравствуй… Братец.       Девушка с ярко-рыжими волосами подошла до неприличия близко и заглянула в глаза. Её длинные, почти по пояс, волосы так живописно развивались на ветру, что она казалась моделью, а все это место — её фотостудией. Длинная прядь челки упала на лицо, смутившись, девчонка заправила ее за ухо и обняла парня, скрестив руки за его шеей. — И долго ты за мной следила? — уточнил Пастор, взглянув в зелёные глаза. От них невозможно было оторваться. Он помнил, что нельзя задерживать внимание на глазах девушки, но снова и снова попадался в эту ловушку. — Я не следила! — она надула губки, — Я тебя как раз и искала, но ты был такой сосредоточенный, я не хотела отвлекать. — Допустим, Мимолётная, я тебе поверил, — он выбрался из пропасти глаз сестры и подошёл к воротам. В высоту они были чуть больше метра и находились тут чисто символически. Любой, даже личинка, при должной сноровке, способен перемахнуть через них в два счета. Оперевшись спиной на железные прутья, парень сложил руки на груди. — Как ты, Мим? — Уже почти всё вспомнила… — помедлила она, — всё благодаря Волу, Охре и Луне. — Ты нравишься ему, знаешь? — Пастор не спускал глаз с рыжей. — Знаю, знаю… — она опустила голову, — И он мне нравился раньше, как Охра рассказала. Но сейчас нет, ни капли! — Постарайся сказать ему это скорее, чтоб он не строил ложных надежд, хорошо? — Хорошо, — буркнула Мимолётная в ответ, — Кстати, на счёт Луны… С ней что-то не так… — Так вот почему я тебе понадобился? — На самом деле, можешь подумать, что это бредни, — резко начала тараторить девушка, — у неё же видения бывали раньше, помнишь? — Да, я помню, — заверил парень. — Так вот, сегодня утром у неё было одно, впервые за долгое время, как она сказала. И ей действительно плохо стало, побледнела, словно побелкой окрасили, дышала еле-еле, я её довела к девчонкам, в Третий корпус, чтоб помогли её вернуть в норму. И ведь получилось, на какое-то время. Очнувшись, она сказала, что снова там была, говорила с собой и видела смерть и разрушения. Что должна напомнить тебе что-то. И ни слова больше, молчит уже часов пять. Мы пытались расспросить где это — «там», или вообще хоть что-нибудь ещё уточнить, но ничего, она в трансе как будто. Всё то время, пока девушка говорила, Пастор спокойно всматривался в её эмоции, а потом сказал: — Пойдем-ка, посмотрю на нее.

***

Шли небыстро, даже медленно. Хотя девушка всячески пыталась ускорить продвижение, шагая быстрее, но замечая, что парень идёт с такой же скоростью, как и шёл, расстраивалась, тянула за руку, уговаривая поторопиться, получала очередной отказ, но не бросала попыток. Сначала он действительно не мог быстро идти, смятение засело в голове, он всё думал, что же Луна должна была ему напомнить, но никак не мог вспомнить. На самом деле, в детстве они хорошо общались, у них даже была какая-то общая тайна, о которой даже Мимолётная не знала. Но потом девушка начала отдаляться, видно было, что ей интереснее с Мим, что она ревнует её, поэтому Пастор решил не мешать. А ведь когда-то Мимолётная ему нравилась… Однако, было это давно и неправда. Сейчас она стала его любимой сестрёнкой, хоть и названной, а Луна… Всем всегда было ясно, что она лишь впечатлительная девчонка с хорошей фантазией и красочными снами. Однако, почему-то, каждый раз ей верили. Возможно, из-за того, что жизнь в Лагере была тихой, размеренной и скучной для большинства его обитателей. Возможно, все сами придумывали сказку, в которой хотели бы оказаться. Сказка с таинственной хрупкой предсказательницей, с бесконечными загадками и ужасающими трагедиями. Окутанный раздумьями парень с удивлением обнаружил, что каким-то невиданным образом Мимолётной действительно удалось ускорить его шаг. Они подходили к месту назначения. Третий отряд располагался в самом большом корпусе. Довольно высокий, как для одноэтажного сооружения, один только фундамент в высоту был больше полутора метров. Располагался он аккурат посреди Лагеря. Когда-то, давным давно, он был самым красивым корпусом, самым теплым и удобным. Но это было давно. Сейчас он обветшал, даже в относительно безветренный день, постоянными обитателями там были сквозняки. За это характерное отличие корпус назвали Домом Ветров. Романтично? Конечно. К входу вели бетонные ступеньки, распадающиеся камешки, которыми иногда перекидываются наиболее агрессивные жители домика. Мимолётная зашла первая, Пастор следом. Внутри женская сторона Третьего оказалась не очень светлым помещением. Почти все окна были завершены самодельными шторами из одеял, открытыми остались лишь те, что выходили на Лес. В воздухе витал запах каких-то трав, духов и женских слащавых сигарет. При виде парня все обитатели комнаты словно ожили: кто-то вздохнул, а кто-то начал шептаться. Он так и стоял в дверях, пока сестра не взяла его за руку и требовательно не потащила бы через всю комнату, к дальнему углу. Там, в окружении троих девчонок, вжавшись в стену, сидела тёмноволосая хрупкая Луна. Она с ужасом в глазах сжимала в объятиях синего плюшевого зайца. Пастор уместился на кровать напротив. Девушка хоть и была приятной наружности, глаза сами не хотели на неё смотреть. — Она не сдвигается с места уже долгое время, — сказала одна из девушек, пытаясь объяснить ситуацию. — Луна, что произошло? — поинтересовался Пастор, через силу всматриваясь в её лицо. Его слова не прошли мимо ушей девчонки, казалось, это почувствовали все. Она перестала сжимать зайца и пугающе посмотрела прямо в глаза парня. Взгляд её тёмно-синих, с фиолетовым оттенком глаз, как будто, в душу был направлен. Она тихо заговорила, не делая передышек и остановок:

«Два пути, ведущих в ад: ледяная пропасть — яма мрака глубиной до центра Земли заберёт одних, а леса, что с сожжены дотла, примут остальных…»

Договорив, девушка шумно выдохнула и, не закрывая глаз, начала падать. Её поймали, конечно, не дав удариться о изголовье кровати. Пастор застыл на месте. Слова Луны врезались в подкорку, будто он уже знал, о чём она, но никак не мог вспомнить. Казалось бы — бред. Но что-то будто бы насильно заставляло задуматься. — Эй, Луна! Очнись же! — умоляла одна из девушек, что сидела рядом. Она безуспешно пыталась привести её в чувства. Тишина. Мимолётная наклонилась к Луне и, прислушавшись, тихо прошептала: — Мать твою, она не дышит.