Горечь на языке

Не то чтобы Мидория сомневался в том, что Катсуки теплый. Его причуда к этому располагала, Деку знал об этом. Не из чьих-то уст, не из каких-либо посторонних источников, газет там или информационных каналов. Знал это, потому что Каччан тот, кто был с ним все его годы, начиная от дошкольного возраста и заканчивая работой как про-герой. Им уже по двадцать пять, черт возьми. И он все еще убеждается в этом каждый день. Катсуки и правда с ним — всю его сознательную жизнь. Эта мысль греет не меньше, чем руки блондина. Лучше всего, конечно же, греют его губы, такие теплые и мягкие. Деку не привередлив, он бы согласился и на простые прикосновения горячих рук в дружеском жесте, но так случилось, что еще с академии, после войны с Шигараки у них повелась такая традиция — обнимать друг друга. Потому что было страшно, особенно ночью, когда на небо всходила белая, призрачная луна и заглядывала в окно, принося с собой кошмары. Потому что объятия, чужие руки могли утихомирить разбушевавшиеся нервы. Потому что чужие объятия стали спасением, верой в то, что все закончилось. Они обнимали, касались друг друга, чувствуя тепло чужого тела, и понимали, что живы. Мидории больше всего снился тот самый момент , и, как бы он не старался, выкинуть из памяти его не получалось. И забытье он нашел в крепких и теплых руках блондина. Тогда, после очередного кошмара, Изуку просто сорвался к парню, со всей силой тарабаня в его дверь. Катсуки был спросонья зол, но на удивление даже орать и посылать его не стал. Выслушал все кошмары и кивнул головой на кровать. Тогда, засыпая под пристальный взгляд, под чужой стук сердца, под шумное дыхание, Мидория впервые спокойно заснул. Ему ничего не снилось, лишь фантомное ощущение тепла на периферии сознания и больше ничего. С тех пор они спали всегда вместе, а их уровень отношений перешел после академии на новый и совершенно другой уровень. Новая ступень их взаимоотношений называлась «мы». Не было привычных «я пошел домой» было только «мы идем домой» и ничего другого. Был «наш», «их» дом, и под словом «дом» они имели в виду скромную двушку на окраине города, за которую платили вместе. Где была одна кровать на двоих, пара тарелок и две кружки, тесный душ и еще одна маленькая комнатка, захламленная геройскими принадлежностями к костюмам. «Мы» и «вместе» было непривычным лексиконом, особенно для Бакуго, но Изуку еще ни разу за ним не заметил тяжести или раздражения на этом «мы вместе». Из уст Катсуки это звучало как угроза. И отчасти таковой и являлась. Говоря «мы. вместе», блондин имел в виду что-то в духе «только попробуй посмотреть на него, я вырву твои глаза и засуну их тебе в жопу, будешь расширять свой кругозор». Как бы грубо и жестко это ни звучало, Мидория прятал свою радость и трепет за серьезной миной каждый чертов раз, отчитывая Каччана. — Прекрати уже пялить на этот злоебучий закат и закрой ебанное окно, — рычащие нотки в голосе блондина доводили врага до икоты, однако на Изуку они действовали в противоположном ключе. Наверное, сказывались привычки. Был ли Катсуки для Мидории привычкой? Очевидно, да, самой вредной, от которой тот не откажется даже под страхом смерти. — Твои руки ледяные, свалил отсюда, быстро. Бакуго пинком отгоняет его от окна, закрывает его, а после, захватив плед, ловит Мидорию и тащит прямиком на кресло. Они падают на него, и Изуку с довольным выдохом облокачивается на голую и твердую грудь, чувствуя жар от тела через тонкую ткань футболки. Катсуки держит в своих руках сильно, уверенно и без всяких пререканий. Они сидят в тишине несколько минут, за которые Бакуго очерчивает пальцами изученные вдоль и поперек рваные шрамы, полученные еще до войны. — Пойдем есть, — выдыхает блондин на ухо и зарывается носом в пряди. Мидория согласно кивает, и, когда они поднимаются, хватает Катсуки за шею и целует. Блондин отвечает сразу же, опоясывая талию своими руками и лезет ими под футболку, буквально обжигая кожу, но не причиняя боли, лишь сладкое и тягучее удовольствие. Изуку жмется ближе: куда еще ближе, когда он уже и под кожу въелся с запахом корицы и меда; куда еще больше, если поселился в сердце уже давно и навсегда. Бакуго прижимает к себе сильнее затем, чтобы согреть. Целует подбородок, все лицо и в конце концов со вздохом, глубоким и надрывистым, целует шрамы на руках. Словно извиняясь за всю причиненную боль ранее, за все недосказанные слова. Изуку не нужно слов. Бакуго высказывает все в своих прикосновениях: нежных, теплых и заботливых, какими они не были раньше. Его руки, его губы, весь он — горячий, как печка. Он целует, касается и греет Изуку, согревает… …любит как умеет.