Горечь на языке

Бакуго хлопнул входной дверью, скинул рюкзак и кинул связку ключей на тумбу. Те громко звякнули и проехались по дереву, ударяя по чуткому слуху скрежетом. Блондин намеренно шумел как можно громче, оповещая о своем появлении. Орать тупое «я дома» или что-то в этом духе было не в его стиле, а вот громкие вздохи и бахи очень даже. Герой стянул с себя тяжелые ботинки, нарочно кинув их с высоты своего роста, морщась от громкого глухого удара: чтобы чертов задрот точно его услышал и выскочил встречать. Так было всегда, своеобразная традиция: Деку выходил встречать его, сообщал, что впереди у них два общих выходных, и они неспешно целовались прямо в прихожей. Однако даже после того, как блондин окликнул того по прозвищу, тот не появился в поле его зрения. Красные кроссовки покоились на месте, как и все его кеды, что значило одно — Деку точно дома. — Ты живой вообще? — Бакуго сердито прошлепал в гостиную. На диване сидел кулек из темного пледа. Катсуки раздраженно выдохнул, Деку не спал и был себе бодрячком, так какого черта не вышел встречать? — Ты язык проглотил? — наклонившись, блондин отодвинул край пледа с макушки, а затем кое-как заставил парня поднять голову и от неожиданности шарахнулся. — Каччан… — вышло слишком жалобно и… слишком мягко. Этот голос не принадлежал двадцатишестилетнему семидесятикилограммовому мужику. — Каччан… Перед Бакуго сидела девушка, смутно напоминающая Деку: большие глаза, те же лохмы, только теперь свисающие чуть ниже плеч. Герой сорвал с туши плед, чтобы убедиться окончательно. Не было той сильной, поджарой фигуры: ни широких бедер, ни широкой, твердой груди. Была мягкая женская грудь, слишком сильно поднимающаяся при каждом вдохе-выдохе. Были аккуратные округлые бедра, наполовину скрытые длинной каччановской футболкой или же это была футболка Деку. Неважно. Было миленькое с щечками и пышными черными ресницами личико. — Что… в смысле? — Сядь, — буркнула девушка и рванула на себя плед, снова в него закуталась. — И рот прикрой, паралич словил? — Бакуго даже не возмутился, чего там, у него даже слов не нашлось. — В общем, я преследовал одного злодея. По итогу это оказалось ловушкой, и он привел меня в засаду, где оказался человек с причудой «смена пола». Вот, как видишь, результат. Ту группировку я тоже не поймал. — Затянувшаяся тишина явно действовала Мидории на нервы. — Ну что ты молчишь? — А что я могу сказать? — заторможенно протянул блондин. — Ты идиот, Деку, раз повелся. — Спасибо! — девушка вскинула руки, а затем скрестила их на пышной груди. — А то без тебя до меня это как-то не доходило. — Изуку вздохнула в попытке успокоиться, однако, словив алые глаза на своих прелестях, вспыхнула с новой силой. — В глаза мне, блять, смотри! — В замершего блондина полетела подушка. — Успокойся, — хмыкнул Катсуки, уклоняясь от снаряда. — И подойди сюда. — Преодолев смущение, — хотя с чего бы это — Изуку поднялся со своего места и подошел к парню. Блондин завороженно скользнул глазами от шеи до ступней, а потом провел рукой, задевая грудь, машинально облизываясь, наблюдая, как та колыхнулась от его прикосновений. Брюнет или теперь брюнетка, залилась румянцем, когда Каччан обхватил тонкую, осиную талию двумя руками и притянул к себе, усаживая на колени. Учитывая, что женского белья в квартире не имелось, на Изуку ничего не было, кроме этой футболки. И это смущало, предстать перед Бакуго голым, когда Изуку был парнем, такого стыда и смущения не было. Блондин знал расположение всех его веснушек и родинок, Изуку перестал смущаться очень давно. Но вот в такой форме… Чего уж там, ему самому было стыдно смотреть на себя в зеркале, когда он вынырнул из душа полностью обнаженный и встал напротив зеркала во весь рост. Не сказать, что ему не понравилось: тело было красивым, и веснушки никуда не делись, и грудь была «полной», округлой и вообще упругой на ощупь, но вот… все это несказанно мешалось. Тело было слишком легким, и ему казалось, что он может взлететь. Тем временем Бакуго продолжал исследовать его новое тело, задрал футболку, полностью открывая вид на низ. Успел пожамкать грудь, та, к слову, не была прям огромной, но и маленькой тоже, свободно помещалась в ладони блондина. Брюнетка шумно выдохнула, когда нос парня ткнулся в шею и провел им вверх-вниз. Дрожь прошлась по позвоночнику, откликаясь легкой судорогой в конечностях. Ощущалось все в разы сильнее. Потом блондин уткнулся носом в ложбинку между двумя объемами, от чего у девушки померкло перед глазами, и замер на пару секунд. — Не, — Бакуго одним резким движением стянул девушку со своих колен и неаккуратно кинул тело на диван. — Вообще не катит. — Прозвучало более грубо, чем ожидалось. — Сколько это будет длиться? — Ну, максимум до завтра, — пробурчал такой же недовольный Мидория. — Что тебе не нравится? — Все, — еще раз оглядев тело глазами, Бакуго развернулся, сморщив перед этим лицо, и направился в душ. Лишним точно не будет. До позднего вечера они мало переговаривались, просто не о чем. И когда пришло время ложиться в постель, Бакуго хотел слинять на диван, однако побитый взгляд щенка и плаксивое «пожалуйста» вернули его на место. — И все же, — Мидория предусмотрительно отодвинулся от блондина на край. Между ними было двадцать или тридцать сантиметров расстояния, но ему казалось, что это бесконечная пропасть без дна. Постель была жутко холодной, подушка неудобной, одеяло каким-то тонким и совсем его не грело. — Что именно тебе не нравится? — Дело не в том… — Протянул Бакуго после зловещей тишины. — Что мне не нравится. То есть… ну, тело красивое, не хочу спорить. — Просто… не мое? — Деку достаточно хорошо знал напарника, поэтому мог с уверенностью сказать, что тот сейчас хмурится, поджав губы. — В смысле? — парень даже повернулся в его сторону, Мидория легко нашел алые глаза, которые смотрели в ответ. — Грх, — блондин зарылся рукой в волосы, ероша их. — Не встает у меня… на сиськи и письки, на женские. Еще с четырнадцати. Мидория протянул значимое «о» и приподнялся на локтях, непроизвольно подбираясь к Бакуго ближе. — То есть ты прям на все сто процентов гей. Прям гей-гей? — А что, блять, не понятно до этого было? — Катсуки сердито цыкнул. — Ну… я думал, что ты… би? — Блять, Деку, — блондин тоже привстал, и теперь их лица были на одном уровне. — Мы с тобой трахаемся с… семнадцати. Сейчас нам под тридцатник, и за все это время ты хоть раз видел меня хоть с одной бабой? — Это потому что ты встречался со мной. — Изуку облизал в нетерпении губы, чувствуя, как сердце едва не вылетает из грудной клетки. — Но… если бы… — Не если бы, — прервал блондин. — Сейчас передо мной все еще ты, но в женском теле, и, как видишь, ситуация не изменилась. Мне как-то не по кайфу мацать тело, которое я могу нечаянно сломать. — Помолчав с секунду, обдумывая дальнейшие свои слова, Бакуго обвел лицо Деку глазами, даже в полумраке были видны тонкие и нежные черты. — Мне больше нравятся сильные руки, задницы, члены, грудь там. И поверь, твой накаченный грудак более привлекательный, чем… чем вот эти «подушки безопасности». — Для тебя более привлекательны… Исключительно мой грудак и мой член, или же ты рассматривал и другие варианты? С чего бы ему вообще задавать такие вопросы? Они знают друг друга всю жизнь, трахаются четверть из всего, а живут вместе уже пару лет. Четыре года, если быть точнее. Они никогда не разговаривали на такие темы, не обсуждали тему отношений (если они вообще были, в любви друг другу никто из них не клялся. Ровно как и никто не делал громких заявлений по поводу отношений) Хотя, если так подумать, они просто жили вместе и трахались. Просто оказались поблизости друг у друга и были удобны. Доверия между ними было достаточно, чтобы другой, не мешкая, прыгнул в ад. Им было достаточно перекинуться парой фразой, чтобы понять ход мыслей. Хватит осознания и беспечности ринуться в самое пекло с головой, зная, что обязательно вытащит и прикроет тыл. Так какого черта? Чего именно ему не хватало? Дурацких сопливых признаний? Хотя бы одно… — Рассматривал, — кивнул Катсуки медленно, и сердце Изуку бахнуло слишком сильно, замерев. — И находил. И грудак побольше, и задницу получше. — Так почему… — запнувшись, Деку перевел дух, сжимая в кулак простынь. — Почему остался? Ты… ведь… — язык еле ворочался. — Заслуживаешь лучшего. Лучше меня… и… — Все не то. Задница, грудь — все это — дело десятое. У кого-то не было веснушек, кто-то улыбался не так, кто-то был тупой как пробка. И все они пиздец как раздражали. — Но я ведь… — Заткнись, Деку. — Прорычал блондин, наклоняясь и упираясь своим лбом в макушку. Волосы пахли морским бризом — общий шампунь. — Ты серьезно думал, что… находясь подле тебя, встречаясь с тобой, я могу выбрать кого-то еще? Или я тебе надоел? — Нет! — Макушка влетела, а затем тонкие руки обвили сильную шею и сжали едва ли не до хрипа. — Я, прости меня. У меня рой мыслей по всему этому поводу. Я просто… я в какой-то момент… засомневался во всем этом, мне показалось, что… ну, я тебе просто удобен. — Тараканы в твоей голове порой работают не в том направлении, — фыркнул Бакуго, одной рукой оплетая тонкую талию и прижимая к себе. — Чертов задрот. Деку фыркнул ему в шею. — Подожди, разве с семнадцати? — Плохо с памятью? Мидория втянул запах парня и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. *** Кошмары после битвы начали настигать его как только он вернулся после реабилитации в общагу. Первый кошмар, он помнит его отчетливо, был наиболее безобидным: там всего-то умирал он сам. С этим смириться было легче. Он умер бы на поле боя, защищая все, что ему дорого, до последнего. Он стал бы посмертно героем, которому, возможно, поставили бы памятник, ну или хотя бы написали пару строк в книге по истории. Хотя это — последнее, что было ему нужно. После снов, где он умирал тысячу и одним способом, стали приходить сны о смерти Бакуго. Они были размазанными, тягучими, и тот самый момент, где Катсуки погибает от рук Шигараки, растягивается на вечность. Мидория кричал, тянулся рукой, но что-то неведанное тянуло его обратно, руки и ноги не слушались, а слезы закрывали обзор на дальнейший поворот событий. После этого он всегда просыпался в поту, со слезами и бешено колотящимся сердцем где-то в глотке. Было невыносимо. Было больно дышать, сдерживая всхлипы в горле и не давая им сорваться. Потому что так он определенно бы завыл, перебудив всю общагу. И после такого его бы точно отправили лечиться по второму кругу. Теперь уже сломленную психику латать. И как бы Мидория ни пытался убедить себя в том, что Катсуки жив, что наутро они встретятся в общем холе, возможно на лестнице по пути в класс, слезы не прекращали литься из его глаз, а парализующий страх никуда не уходил. В один момент он просто не выдержал всего этого: подорвался с постели и сквозь слезы, на негнущихся ногах, поплелся на четвертый этаж. Ему было совершенно плевать на то, что Бакуго увидит его в таком состоянии, он вообще об этом не задумывался. «Это же Каччан», он даже не был обязан понимать его, Мидории хватило бы одного прикосновения к теплому телу, чтобы убедиться в его живости. Что Бакуго жив, и Изуку не сошел с ума. И то, что сонный и ничего не понимающий Бакуго послал его к прабабке, ничуть не испугало и не пошатнуло его уверенности. К слову, тот не выглядел только проснувшимся, возможно его тоже мучали кошмары? — Пожалуйста, — протянул Изуку всхлипывая и отчаянно цепляясь за предплечье. — Скажи, что ты жив, Каччан… Секундная заминка и блондин хмыкает: — Конечно я жив, тупой Деку. Этого хватает, но не надолго. Кошмары становятся невыносимыми, они душат Изуку каждую ночь, и он задыхается. Не в силах сделать хоть что-то. После этого Бакуго обнимает его, затаскивая в свою комнату, в которой горит ночник, учебники разбросаны на столе, кровать все еще заправлена. Руки у блондина теплые, сильные, но прижимают к себе, едва касаясь. Бакуго громко, обреченно вздыхает и говорит: — Ложись у меня. Изуку не может заснуть, но на душе в эту ночь спокойно. Он прижимается ухом к крепкой груди, слыша твердые и глухие удары сердца. Едва касается рукой шрама, там, где когда-то зияла дыра, и чувствует, как слезы вновь накатывают, но он втягивает в нос пропитанный запахом Катсуки воздух и более-менее успокаивается. Утыкается носом в его ключицы, так и лежит до противной трели будильника. — Приходи сегодня ко мне, — говорит Бакуго после того, как проснулся. Он выглядит отдохнувшим. Изуку кивает с облегчением и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. И после всего этого началось что-то необычное. Это что-то необычное поднималось в них медленно, размеренно, не тяготя, словно подготавливая. Моменты наедине стали смущающими, интимными, никто не признавал этого напрямую, но они также не избегали этого. Хотеть быть рядом и хотеть его — эти мысли в какой-то момент стали обычными серыми мыслями по типу «хочу сегодня кацудон» или «хотелось бы успеть зайти в магазин за покупками». — Я в магазин, — на пороге комнаты задрота Катсуки появляется не впервые, и он идеально вписывается в атмосферу, царящую в этом храме Всемогущего. — Ты со мной? — Я не доделал задание от Айзавы, — хмурится брюнет и потягивается на стуле. Бакуго входит в комнату, прикрывая за собой дверь, и заглядывает в тетрадь парня. — Потом вместе подумаем, — тетрадь хлопается на стол. — Давай, проветришься. Мидория кивает, встает, снова потягивается, на этот раз еще и зевает, щелкая челюстью и идет к шкафу, чтобы сменить домашние штаны и найти приличную футболку. То, что алые глаза обводят его ноги горячим, обжигающим взглядом, ничуть не смущает, наоборот, в Деку просыпается желание подразнить: он цепляет резинку боксеров и хлопает ей, снова тянется и, когда чувствует жар рядом стоящего тела, довольно улыбается. — Черт, ты издеваешься, — Катсуки задирает футболку и с дельным лицом обводит пресс взглядом, как будто никогда не видел. — Задрот. — Его руки без стеснения или какой-либо заминки ложатся на мягкие ягодицы и притягивают к себе, вжимая. На щеках брюнета легкий румянец, его глаза сверкают, как чертовы алмазы, губы влажные. Выдержать все это? Бакуго никогда не славился терпением, поэтому наклоняется и накрывает чужие губы уверенно и жадно. Изуку вздрагивает, его руки тут же находят место на широких плечах, а сам он едва дрожит, открывая рот и впуская язык. Целоваться по комнатам у друг друга вполне быстро входит в привычку. Приятную. Зажиматься по темным углам академии и в толчках тоже входит в привычку. И тоже приятную. Они не отталкивали всю эту херню, понимая, что это крайне глупо, терять возможность познать все «взрослые» прелести. И когда случается первый секс, между ними нет ни неловкости, ни заминок, кто сверху, тем более нет брезгливости. Они прекрасно знали, что рано или поздно это случится, они шли к этому от самых первых объятий до взаимной дрочки в душе. Они знали друг друга настолько хорошо, что просчитывали шаги наперед, предугадывая возможные действия. Именно поэтому к концу обучения, их прозвали «адским дуэтом разрушений». Именно поэтому Мидория заглядывает в алые глаза напротив, моргает один раз, и Бакуго отпускает его. На прямую стычку с сильным злодеем. После той стычки брюнет лежит месяц в больнице, и Катсуки не пропускает и дня, наведываясь с пакетом фруктов. Мало кто про них знал, лишь малое количество бывших одноклассников из академии, но все они могли бы точно охарактеризовать одним простым «любовь — самая главная победа для них». *** Изуку тихо фыркает в шею блондина, и тот тыкает его в бок: — Ты был невыносимым засранцем, — бормочет он, вспоминая первое занятие в академии. — Ты и остался. — Он тихо смеется и покрепче обхватывает шею блондина, заползая на его бедра. — Не хочешь объясниться? — Что ты хочешь от меня услышать? — блондин выгибает бровь, аккуратно сжимая округлые бедра. — Ты и так все прекрасно знаешь. *** То, что блондин предложил съехаться, потрясло Мидорию до глубины души. Бакуго не был тем, кто так легко впускает в свое личное пространство. Пересекаться с ним время от времени в мотелях, трахаясь до трясущихся конечностей, дело одно. Делить с ним квадратные метры квартиры — совершенно, однозначно другое. Смущало ли его это? Определенно. Деку совершенно не представлял себе картины, где они «живут вместе»: вместе готовят, спят в одной кровати, возможно, встречают друг друга после тяжелого рабочего дня или же недели. Бакуго не любил, когда трогают его вещи, не любил делиться с кем-то своим местом, своим временем и не рвался помогать. Однако Мидория соглашается, и уже на следующей неделе он начинает перевозить свои вещи. Именно в момент, когда он поставил в своей съемной квартире огромный чемодан, наконец осознал, что его вещей тут почти не осталось: все они уже так или иначе переехали в квартиру Катсуки. За геройской жизнью брюнет не заметил, как практически переехал к Каччану, забегая, на пять или десять минут или же совсем оставаясь на ночь и на все выходные. Осознание было приятным и мягко кололо в сердце нежностью. В квартире у блондина действительно нашлось все необходимое: и зубная щетка, и его футболки со свитерами, которые лежали на отдельных полках аккуратными стопками, нашлись даже детали от геройского костюма, и даже его официальный костюм на выход висел рядом с костюмом хозяина квартиры. Самое приятное и потрясающее было то, что Каччан позволял ему все это: принести зубную щетку и оставить футболку, которую Катсуки постирал на следующий раз и даже, о боже, его трусы висели на сушилке, сверкая улыбкой Всемогущего с балкона. — Доброе утро, — шепчет Изуку наутро. Это их первое совместное утро, и они должны подниматься, чтобы вместе выйти на работу. — Утро добрым не бывает, — шипит Бакуго, рывком скидывая с их обоих одеяло. — Для кого как, — фыркает брюнет и тянет парня на себя за запястье, целует в губы, нежно и целомудренно. — А сейчас? — Уже лучше, — Бакуго ухмыляется и на этот раз сам целует, горячо и жадно. — Вот теперь точно доброе. — Каждое утро бы так. Они вместе принимают утренний душ, вместе собираются и выходят, закрывая дверь на ключ. — Это тебе, на случай если вернешься раньше, — Катсуки подкидывает связку ключей, и Деку с легкостью ловит её. Внутри все рвет на части, парень едва держится, чтобы позорно не разрыдаться. Но Каччан простит ему даже это, Мидория знает. Он знает Бакуго лучше всех. *** В объятиях блондина всегда было тепло и спокойно. Оглядываясь назад, Изуку понимает, что никогда не боялся его всерьез, прекрасно знал, что Бакуго может навредить ему лишь в спарринге. Была ли между ними ненависть? Может быть, когда-то, Мидория уже не помнит и вообще сомневается в этом. — Мы знакомы с детства, — бормочет Бакуго уже в полудреме. — Ты знаешь меня настолько же хорошо, как и я тебя. С чего ты взял… что твое тело станет преградой? — Каччан? — шепчет Деку, притаив дыхание. — Ты нужен мне всякий, разный… — Шепчет Катсуки и порывисто прижимает к себе тушу. — Абсолютно… я люблю… тебя. Бакуго окончательно проваливается в сладкую негу, а Мидория кусает губы и задерживает дыхание, чтобы не заплакать. — Я тоже… тоже очень тебя люблю, — Деку тычется мокрым носом в шею и все-таки плачет. Соленые и горячие слезы катятся по щекам и падают на шею. Мидория не пытается их стереть, едва слышно смеется и полностью расслабляется в сильных руках. Внутри что-то взрывается, разливается желанной и теплой негой по венам, просачивается сквозь кожу. Слишком горько и сладко. Слишком слишком