Горечь на языке

«Почему именно он?» Бакуго задавался этим вопросом, наверное, каждый день. Ответ все никак не находился, было ли дело в нежелании его искать, или может, Бакуго уже давно знал ответ, но все не мог смириться и признать это окончательно. Почему? В присутствии этого парня его собственные моральные принципы ломались с глухим треском и рассыпались пеплом у ног. В присутствии Мидории Катсуки порой забывал собственное имя, и черта с два он в этом кому-нибудь признается. В присутствии этого несносного и безрассудного парня блондин становился слабым и ничего не мог поделать: от Деку веяло теплом, и он в этом тепле утопал. В присутствии этого идиота возле себя Бакуго нуждался всегда. Он должен быть рядом, он должен его контролировать, чтобы безрассудство брюнета, которое простые люди называют «бесстрашием», не довело его до могилы. Это сложно, но и просто одновременно. Деку послушен: он внимательно слушает план Бакуго и соглашается. Временами, иногда. Или делает вид, что согласен с тем, чтобы не лезть в самое пекло, но в конце концов, все равно делает это. — Прости, — бормочет он, со стоном падая на кушетку. — Я не специально. Бакуго хлопает себя по лбу и хмыкает: аптечка с последнего их визита пополнилась, бинта должно хватить, чтобы перевязать этому дураку торс. — Конечно, ты не специально, — бурчит блондин и кивает на разорванный костюм, точнее всё, что от него осталось. — Снимай уже эту тряпку. «Возможно, — проскальзывает мысль в белокурой макушке — он делает это специально». Иначе как можно объяснить довольную, широкую улыбку во всю морду. — Чо ты лыбишься? — Бакуго специально тянет марлю посильнее, чтобы брюнет охнул, и тут же отпускает. — Деку, ты мазохист? Когда ты уже поймешь, что спасать людей не обязательно подразумевает калечить себя? Бакуго завязывает узел, проверяет его на прочность и встает, взрываясь гневной тирадой. Хоть так он сможет выпустить пар и сбросить стресс. Он едва успел оттащить придурка от куска арматуры, летящего на его макушку. Катсуки совершенно не хочет думать, что было бы если бы он не успел. Руки все еще дрожат. Все тело еще потряхивает. — Прости, — Изуку подбирается со спины и обнимает за талию, обвивая руками, и утыкается носом между лопаток. — Я… — Молчи уже, идиот, — шепчет блондин и сжимает его руки в своих. Страх понемногу отступает. Мидория трется своим лбом о лопатку, окутывает этой своей непонятной теплотой, и Бакуго накрывает, словно одеялом. Спустя пару минут он разворачивается в руках парня и притягивает к себе: одной рукой за макушку, укладывая её на своей груди, другой рукой за плечи. Блондин едва слышно фыркает в спутанные и пропахшие гарью волосы, а потом они в звенящей тишине целуются. Нежно и долго, с одним дыханием на двоих и шумным сопением. Все хорошо, пока он рядом. Пока утром он подбирается к нему со спины и целует в шею. Все еще сонный, помятый он широко улыбается ему в отражении зеркала и обнимает со спины. Встает на носки, целует в линию роста волос, потом спускается вниз по позвонкам, рукой сползая все ниже и ниже. — Деку, — шипит Катсуки протестующе, когда ладонь брюнета юркает за пояс спальных штанов, где ожидаемо не оказывается белья, и сжимает член. Бакуго посылает злой взгляд парню через зеркало, но ловит лишь хитрые изумруды: жгучие, яркие, с вкраплениями искреннего веселья и совсем немного смущенные. — Скоро остальные подтянутся. — Несмотря на прямую угрозу в алых глазах, Изуку свою руку не убирает, и Бакуго стонет, сдаваясь, проигрывая этим глазам и уступая этому напору. Деку редко когда делает такой шаг первым: начинает прелюдию, и блондин искренне ценит такие моменты. При первом шорохе брюнет, смачно чмокнув Каччана в щеку, уматывает в душ. Он идиот. Когда дело касается Бакуго, Изуку совершенно не может контролировать ни себя, ни свои конечности и тем более язык. Смотрит своими огромными изумрудами и не может не улыбнуться, поймав удивленный, вопрошающий взгляд. Не может не обнять сильную спину своими руками. Не может «не», потому что знает, прекрасно знает, что Бакуго никогда не будет против или тем более оттолкнет его. Не будет такого никогда. Изуку знает это, и это знают другие, поэтому в очередной раз он подкрадывается к блондину со спины на общей кухне и ныряет ему под руку. — Деку, — шипит тот предсказуемо. — Мешаешь. — Но не отталкивает, поэтому брюнет прижимается к теплому боку сильнее, несмотря на то, как вылупились смущенные одноклассники. — Это наш ужин? — Деку со свистом втягивает запах почти готового карри. — Нет. Бакуго любит острое, чтобы прям полость рта горела, но сейчас Изуку не видит из всех специй чего-то и близко острого: острой заправки для карри или красного молотого перца. Ничего из этого на столе нет, а блондин сейчас режет салат. Бакуго никогда не любил салаты, но готовил их каждый вечер для Мидории. И как это называется, если не любовь? Не любовь? Бакуго целует Изуку в губы перед тем, как тот сматывает со Всемогущим куда-то на секретную площадку. Неважно, что на них смотрит добрая половина класса, Бакуго целует, потому что хочет. Хочет, чтобы до момента, когда чертов задрот вернется, у Катсуки была капля его тепла. Не любовь? Мидория с разбега падает на Бакуго, придремавшего на диване в общей гостиной. Блондин знатно дергается, тут же взрывается матами, а через минуту Изуку заходится смехом и молитвами. Еще через минуту с дивана доносится перешептывание, и спустя пару минут они оба затихают. Мидория засыпает на груди блондина моментально, и тот не имеет ничего против. Натягивает одеяло так, чтобы укрыть плечи, и убирает кусок ткани у носа, чтобы Деку мог нормально дышать. Все хорошо, пока он рядом. Почему именно он? Бакуго перестает задавать себе этот вопрос: — Я люблю тебя, — шепчет он в полумраке комнаты вмиг покрасневшему Деку, прижимает его к своей груди привычно и аккуратно, словно может причинить ему боль. — Я очень сильно тебя люблю. Задрот краснеет, его горящие алым щеки, уши и шею видно даже в полумраке. Его лицо горит, Бакуго ощущает это своими губами, когда касается ими мягкой кожи. Мягко и едва касаясь, срывая с любимых губ томные охи. — И я люблю тебя, — шепчет Изуку и упирается свои лбом в лоб блондина. — Так сильно, что невозможно представить. — Я могу… — Хмыкает Катсуки в ответ, касается щеки парня и притирается носом. — Любить тебя сильнее, чем ты меня. Мидория молчит, его ресницы дрожат, а сам он утыкается носом в шею, словно убегая от теплого взгляда рубиновых глаз. Хорошо, он согласен на ничью в этом споре. Бакуго тоже. Пока он рядом.