Притяжение

      Дрейк никогда не испытывал к эльфам особого тепла или уважения, скорее наоборот — исключительно ненависть и желание уничтожить. Это было чем-то вроде безусловного инстинкта, который ему внедрили еще при создании, однако каждый орк так или иначе обладал своей волей и своим темпераментом. Поэтому, в отличие от большинства своих собратьев, Дрейк не получал эстетического удовольствия от мучения остроухих, предпочитая не мазать руки в крови и кишках. А порой, что случалось весьма редко, они ему даже казались интересными. Он презирал их за высокомерие, кичливость и великолепие, которое они демонстрировали даже во время битвы, наряжась как бабы во все из серебра и золота, сверкая своими доспехами почище самоцветов, однако сидящий в углу своей клетки эльф не вызывал в нем избыточно негативных ощущений. Он был покрыт слоем пыли и грязи, лицом осунулся от плохой еды, а длинные волосы сбились в колтуны, и лишь одни глаза горели подобно сапфирам ярким чистым пламенем. И это тоже немного раздражало. — Эй, мармулетка. Ты чо не жрешь? Скопытиться хочешь? Господин велел следить за общим состоянием эльфа, не баловать, но и не трогать, и к нему единственному не запускали волколаков как в трапезную. Новая игрушка, решил про себя Дрейк, и паршивенько ухмыльнулся. — Слыш, ты чо там, сдох что ли? Финрод сидел в углу, облокотившись спиной о железные прутья, и его выражение лица не выдавало абсолютно ничего. Он потерял все: верных товарищей, королевство, власть, а теперь еще и уважение к себе. Его чресла до сих пор словно пожигало, когда он вспоминал, как приспешник Моргота брал на столе ту эллет, с какой страстью он вторгался в ее хрупкое тело и как та отвечала ему, охотно отзываясь на каждое касание. Ей это нравилось! Ей нравилось, как этот проклятый Эру нечестивец ласкал ее языком, разводил ее ноги своими грязными руками, прикусывал ее нежную грудь… О, Валар, а эти глаза! Они смотрели в душу, развращали, словно приглашали занять место девушки и также отдаться ему, слуге Тьмы, прямо там, на столе, наружив все правила и законы Эллуватара. — Отвратительно. — Шепчет Финрод, прикрывая глаза, и снова видит этот образ, разлагающий и поселяющий смуту в сердце. Он знал, что то все уловки Саурона, но противиться вторжению в собственный разум не мог из-за банального истощения. В подземелье было сыро, темно, он почти не спал из-за страха за своих товарищей, которых использовали как корм для злобных тварей Темного Майи, а еда поступала редко и была отвратительной на вкус, поэтому Финрод почти не ел и даже редко пил. Он впадает в некое подобие транса и уже почти видит нежный голубой свет, куда его звал далекий глубокий голос, но тут его буквально вытряхивают из блаженной прострации, подхватывая на руки и вынося из клетки. Финрод чувствует смесь пота, грязи и чего-то чисто орочьего, наверное, так пахла их кожа, а потом он впадает в забытье.       Он открывает глаза уже в знакомых ему покоях, лежа на мягкой кушетке в…библиотеке. Да, то была определенно точно она, с кучей разных томов обернутых в черную кожу книг, стопкой сваленных на стол манускриптов и каких-то карт. А у окна в высоком кресле сидел никто иной, как хозяин этого великолепия. — Решил отдать свою драгоценную душонку Мандосу? Рановато, Ваша Светлость, я ожидал от тебя большего. Финрод кривится, отвернувшись от ненавистного ему мучителя, и задает лишь один вопрос: — Чего ты хочешь? — На этот вопрос проблематично ответить одним предложением. Власти, богатства, почитания наравне с твоим любимым Боженькой, наслаждения, могущества. Дальше продолжать? Саурон не смотрит на Финрода, даже голову не повернул. Он продолжает листать маленькую книжонку, лежащую у него на коленях, и время от времени потягивает вино из большого золотого кубка. — Молчание знак неодобрения? А ты сам, о благородный Перворожденный, чего хочешь от своей пресной жизни? Тебе не нужна власть? Не нужны сокровища, которые, насколько мне известно, ты очень даже ценишь и прячешь в закромах? Финрод стиснул зубы, продолжая хранить молчание. А что ему было сказать? Что он хотел власти и не имел желания отдавать ее в руки сыновей Феанора? Что драгоценности, спрятанные у него в сокровищнице, он не отдал бы просто так даже родному брату? Он не проронит ни слова об этом по доброй воле, тем более врагу, однако сдается, что тот и сам знает ответы на свои вопросы. — Или может ты не жаждешь страсти? Опьяняющей близости чужого тела, которое дарит тебе наслаждение, а ты получаешь ровно такое же, доводя до кульминации… — Прекрати! Я не могу даже слушать ту ересь, что ты льешь елейным ядом мне в уши! Саурон наконец поворачивает голову и на его лице играет ехидная ухмылка. — Это такой нарготрондский юмор, или ты действительно веришь в то, что говоришь? — Он встает, медленно приближаясь к лежащему, словно дикая кошка к загнанной в угол косуле. — Внук Финвэ, в тебе течет слишком жидкая кровь. — Тебе не понять норм поведения того, чья душа еще не погрязла во мраке! — Душа? Много ты понимаешь. — Саурон присаживается рядом с Финродом, смакуя вино небольшими глотками. — Душа, ха! Как легко рассуждать о невидимой субстанции, которую ты так бережешь, исходя из тех глупых установок, что вбили вам в голову еще в пубертате. Ты считаешь, твоя душа имеет ценность? Ты можешь купить на нее хоть что-то материальное, или поможет ли она тебе выбраться отсюда? — Не все в этой жизни продается. Саурон улыбается одними губами, буквально с мгновение рассматривает алкоголь в бокале, а потом вдруг залпом осушает его. — Да что ты? Любовь не продается? Верность? Скажи, дорогуша, раз у нас тут разговор по душам, где твоя женушка? Не нашел красавицы, желающей вечерами бренчать на арфе? Финрод багровеет и понимает, что надолго его терпения не хватит. Это зло во плоти так и норовило перевести его за край, нарушить границы, которые каждый ребенок Эру с чистыми помыслами возводит в качестве защиты от собственных же пороков. — Не твое дело! — Как тривиально. — Повелитель волколаков слегка нагибается к Финроду, и тот глубоко вдыхает пьянящие пары алкоголя и специй. — Ты соскакиваешь с темы, драгоценный мой. А хочешь я сам отвечу на этот вопрос? Чужие губы оказываются так близко, что кажется Финрод даже ощущает их мягкость и теплоту. У него внутри клокочет ярость вперемешку с негодованием, но к этим чувствам добавляется и иное, еще неизведанное, чему пока что сложно дать конкретное название. И тогда король Нарготронда решает поддаться первому, самому сильному порыву, и со всей силы ударяет Саурона лбом в нос. Кровь капает на расшитое золотом домашнее одеяние и на грязную льняную рубаху. Пользуясь ситуацией, сын Финарфина вскакивает на ноги, стараясь пересилить головокружение и гнетущее состояние слабости тела. Его немного ведет в сторону, но он все-таки держится прямо, широко расставив ноги и приняв боевую стойку. Драться было нечем, поэтому пришлось вооружиться тем, что было под рукой — подсвечником из чистого серебра. — Не хочешь по-хорошему? — Саурон шипит, словно змея и его черты на мгновение искажаются, являя его вторую личину — дикого волка. Зубы заостряются, а глаза становятся совершенно звериные, и Финроду кажется, что его сердце пропустило удар. — Я же в порошок тебя сотру! — А ты попробуй. Эльда готов ко всему, но никак не ожидает, что Предводитель волколаков позовет Дрейка и велит ему нести мечи. Для себя и для Финрода. — Что рот раскрыл? Не ожидал? — Темный Майя улыбается, клацнув острыми зубами, и сам принимает стойку, предвкушая поединок. — Люблю эпатировать публику. Если бы бой был коварным, с явным преимуществом соперника, тогда можно было обвинить врага в низости и подлости, но орк действительно приносит мечи, нисколько своим видом не выказав удивления. Саурон кидает один клинок Финроду, а другим описывает дугу над головой и тотчас нападает, издав гортанный низкий рев. Сын Финарфина парирует удар, плавно уходит из-под следующего, двигаясь изящно и быстро, словно сами Валар придали ему сил в такой решающий момент. — А я ведь думал, ты будешь разумнее. Но вышла ошибочка, — Саурон с кошачьей грацией буквально вальсирует с мечом, выписывая такие пируэты, которым позавидовал бы любой мечник Арды, — ты уродился в свою семейку! Бой длится довольно долго, хотя Финрод понимает, что приспешник Моргота мог погасить его в зародыше, просто использовав магию, но вместо этого он даже позволяет пленнику атаковать первым из удачных позиций, словно сам получает удовольствие от такой борьбы. — А ты хорош. Интересно, а ты в постели тоже так скакать умеешь, или только с ножиком в руках? Финрод издает боевой клич и кидается на врага, бьет наотмашь почти вслепую и пропускает удар кулаком в челюсть. Он не падает, но бьет противника ногой в бок, уходит от прямого удара в плечо и нападает снова, чувствуя, как злость придает сил. — Глупец! Можешь сказать прощай своим дружкам, я их всех скормлю волкам на завтрак! Финрод тоже бьет с кулака, но промахивается, зато получает ощутимый пинок в живот. Если уж умирать, то с честью, думает он и снова бросается в атаку, обойдя Саурона полукругом и, оттолкнувшись от стола, напрыгивает на него сверху. Чужой меч царапает ребра, оставив после себя глубокую кровоточащую рану, а к ней следом прибавляется еще и удар по голове эфесом меча. Саурон наносит удары уже лежащему Финроду, уже даже не целясь, отбивая ногами по его телу сумасшедший ритм. Он останавливается лишь тогда, когда пленник почти не дышит и кровь сочится тонкой струйкой из его рта. — Тьма тебя забери, — Повелитель волколаков отбрасывает меч в сторону, как-то устало и обреченно глядя на лежащего мужчину у своих ног, — идиот. Он склоняется над едва дышащим эльда, вгрызаясь звериными глазами в его окровавленное лицо. — Нет, ты мне еще нужен живым. И тьма накрывает Финрода с головой.