Притяжение

Финрод сидит в самом дальнем углу своей клетки и прислушивается к каждому шороху и даже чужому дыханию. Прошло несколько дней с тех пор, как сын Финарфина умудрился пасть ниже некуда в собственных глазах, и все эти несколько дней волки даже не заглядывали в подземелье. Эльда ждал, когда же его призовут в спальню, дабы завершить начатое, рожденное в низменной искаженной похоти, но Повелитель волколаков словно и забыл даже о существовании своего пленника, и даже Дрейк стал стоять на посту реже, лишь изредка перебрасываясь у входа с другими орками своими грубыми и пошлыми шуточками. Финрод считал, что это не к добру. Он понимал, что это все — ловкая игра, изощренная, заставляющая идти наперекор природе, но если бы у сына Финарфина не было дурных помыслов, разве смогли бы искры чужих глаз разжечь пламя в его душе и чреслах, когда разум полностью отдавал контроль телу, заставляя покориться искушению и неизведанному? В такие моменты внутренней борьбы и отчаянного сопротивления моральному разложению Финрод вспоминал свою возлюбленную и те короткие моменты, проведенные с ней. О Валар, как были нежны ее объятия и поцелуи! Совершенно не такие, каким его наградили в покоях врага! В них не было ни капли целомудрия или скромности, лишь пожирающее пламя, и оно манило к себе, разжигая внутри нешуточный пожар. Финрод слегка краснеет, когда вспоминает ласкающую руку, что скользила по его естеству, и ему кажется, что он сходит с ума. Во сне его стали посещать странные видения, от которых по коже пробегали мурашки, но отнюдь не страха, а предвкушения и некого азарта. В этих видениях он чувствовал, как по его спине скользнул влажный язык, обжигающе горячий, что медленно спускался к его ягодицам, иногда уступая место пухлым губам, что покрывали кожу невесомыми поцелуями, исследуя и помечая. Потом язык проходился как раз между ягодиц, чуть ниже к мошонке, дразня и распаляя, пока наконец потяжелевшие шарики не брали в горячий плен рта… Сын Финарфина знал, что он полностью находится в плену своего мучителя, который просто ждал, когда эльда сам попросится к нему, дабы унизить его еще больше. Но выбор был не столь велик, ведь жизнь как минимум троих зависела от того, сумеет ли долг побороть гордость, а потому на следующие сутки Финрод сам просит орка проводить его в покои Темного Майи. Саурон словно был осведомлен о появлении гостя, а потому был одет более чем с шиком, а стол — тот самый, на котором он брал не так давно свою рабыню, — был накрыт на двоих. Еды было немного, чисто символическая закуска для вина, но главным была атмосфера некой интимности и свидания, сразу дающая понять, что встреча будет не разговоров ради. Финрод предстал перед Повелителем волколаков весь мокрый после парной, с рубахой и простыми штанами, одетыми на голое тело, и сквозь тонкую материю просвечивался каждый мускул на поджаром теле, каждый изгиб, выделялась каждая интимная особенность, поэтому какое-то время Саурон просто жадно рассматривал своего пленника, словно хотел поглотить его полностью. — Прошу, присаживайся. Голос приспешника Моргота низкий, глубокий и такой бархатный, что сложно устоять, но сын Финарфина направляется к столу гордой походкой, словно это не он, будучи в неволе, сам сюда пришел, а его пригласили на не слишком интересный ему прием. Это поведение, некая отстраненность и холодность забавляют Саурона, ведь он знает, каким может быть этот златокудрый красавец. Он чувствует внутри него потаенную силу и хочет, чтобы тот ее явил и передал часть ему, второму, после Падшего, господину на земле. — Ну-с, чем обязан? — Саурон внимательно следит за гостем, нацепив маску полной невинности. Финрод крепко вцепился в подлокотник кресла, прожигая взглядом дырку в бутылке из-под вина, но когда он поднимает взгляд на врага, то в глазах цвета чистого неба нет ни страха, ни сомнения. — По-моему, мы оба понимаем, что у всего есть цена. А в этом месте тем паче. Потому, я пришел расплатиться. Саурон молчит. По его лицу невозможно понять, какие эмоции обуревают его в глубине его существа, а потому Финрод всматривается тщательнее в самую глубину его змеиных глаз, уже не боясь утонуть в этом пламенном омуте, что травит его душу и тело. Он видит похоть. Тщеславие. Совсем немного страха. И одиночество. Последнее на мгновение поражает, но Финрод не успевает задуматься над тем, что явилось ему. Саурон встает и отходит к камину, заложив руки за спину. — Знаешь, я всегда любил огонь. Его энергия, вливающаяся в мое тело, словно часть меня, некогда утерянная, но обретенная вновь. Однако эту энергию нужно уметь контролировать, иначе она полностью поглотит тебя, а потому иногда энергии следует давать выход. — Саурон протягивает руку к язычкам танцующего в камине пламени, и его пальцы тотчас опутывают маленькие огненные змейки, юрко скользящие меж длинных изящных пальцев. — Ты когда-нибудь видел, как лава покидает жерло вулкана? — Нет. — Финрод завороженно смотрит на происходящее на его глазах таинство, вслушивается в это внезапное откровение, и понимает, что что-то в нем меняется, не зависимо от его собственной воли. Его кожа жаждет прикосновений ласкающего пламени, его нутро сводит от странного предвкушения, а сила, что скрыта внутри него самого, так и рвется наружу, дабы соприкоснуться с той, что сейчас почти явила себя во всей красе. — Но я знаю, что вода тушит любой пожар. Саурон хмыкает. Он слышит, как Финрод наливает себе вина и залпом осушает бокал, чувствует, как тот подходит к нему совсем близко, почти касаясь грудью чужой спины. — Огонь можно загнать в рамки, вода же всегда проложит себе путь. Предводитель волколаков оборачивается, все еще держа меж пальцев огненных змеек. Он берет руку Финрода в свою и аккуратно выпускает созданий пламени на чужую ладонь. — Ты думаешь, тебе хватит сил потушить бушующую стихию? Финрод слегка улыбается, наслаждаясь неизведанным ранее ощущением. В его руках — огонь, и он был в его власти. Змейки оплетали его пальцы, крутились вокруг запястья, ласкали тонкими горячими язычками. Он подносит их ближе к своему лицу, жадно рассматривая их, после чего возвращает их обратно хозяину, на этот раз сам взяв чужую ладонь в свою. — Я не хочу тушить огонь, я хочу узнать его получше. Финрод сам не понимает, как они начали целоваться, но все его существо словно плавится в горячих объятиях и жадном прикосновении губ, что ласкали и подчиняли, а сильные руки зарывались в золотистые волосы, притягивая ближе в тщетной попытке насытиться чужим телом. — Я хочу тебя. — Шепчет Повелитель волколаков в заостренное ухо, чувствуя, как, подобно свече, сгорает. Сгорает от страсти. — Ты когда-нибудь был с мужчиной? В этот момент Финрод широко распахивает глаза и чувствует, как на щеках алеет румянец. Саурон на это лишь мелодично смеется, касаясь большим пальцем припухших от поцелуя губ. — Ничего, не беда. Сын Финарфина понимает, что теперь ему точно не отмыться от греха, но разве эта темная бездна уже не поглотила его с головой, отрезав все пути к отступлению? Он послушно идет за прислужником Моргота к широкому ложу и все также послушно ложится на спину, прикрыв глаза и крепко сцепив зубы. — Ты знаешь, с таким настроем не идут даже на войну, а уж в постель тем более. — Саурон опускается на колени меж ног пленника и оглаживает внутреннюю сторону его бедер почти обжигающими своим жаром ладонями. — Но я знаю, как растопить лед. Финрод чувствует, как ладонь касается его естества и приятно ласкает, двигаясь все выше, к кромке штанов, которые медленно, но верно стягивают с бедер, а потом и вовсе отшвыривают в сторону. Эльда буквально кожей ощущает чужой голодный взгляд, а когда с его тела также стащили и рубаху, ощущение незащищенности и жуткого стыда мгновенно поглотило то нарастающее ощущение возбужденности, которое даровал страстный поцелуй. Противоречия раздирают изнутри, все кажется гадким и таким неправильным, а от ощущения собственной низости на глаза почти наворачиваются слезы. — Просто ни о чем не думай. И не открывай глаза. Финрод хотел бы сказать что-то резкое, что-то защитное, что мгновенно остудило бы чужой запал, но когда его шеи касаются горячие мягкие губы, слова сами застревают у него в горле. Саурон слегка прикусывает кожу и вбирает ее в рот, оставляя красные отметины везде, где только можно представить. Он не торопится, упиваясь моментом, и действует с мастерством профессионального искусителя, зная, как лучше разжечь пламя в чужом теле. Он ласкает крепкую грудь, лаская то языком, то губами, ведет влажную дорожку к паху, и все это время не перестает изучать партнера руками, двигаясь хаотично по рельефу мышц все ниже, пока не доходит до чужого нарастающего возбуждения. — Ты тогда так и не ответил мне, — мужчина скользит языком по головке, касаясь губами уздечки и по-волчьему усмехается, когда из чужих уст вырывается сдавленный стон, — тебя когда-нибудь ласкали ртом? Когда естество Финрода попадает в жаркий плен чужого рта, тот невольно распахивает глаза и крепко сжимает руками простыни. Он сам шире разводит ноги, приподнимается на локтях и двигает бедрами навстречу умелым движениям искусителя, стремясь толкнуться глубже, и ему позволяют, вбирая почти до основания и пропуская вплоть до гортани. Мышцы вокруг возбуждения слегка сжимаются, движения становятся быстрее, пока наконец Финрод не изливается в чужой рот, полностью отдав себя во власть пороку и искушению. — Готов спорить, такого не умеют делать даже в Валиноре. Сын Финарфина едва дышит, его изнутри слегка трясет, и он отворачивается, стараясь не сталкиваться с этими дьявольскими глазами цвета раскаленной лавы. — Это был урок номер один. А теперь настала очередь урока номер два. Финрод ошеломленно взирает на нависшего над ним приспешника Моргота, который неизвестно когда успел сам раздеться и уже касался его абсолютно нагим телом. Эльда вновь разрывает зрительный контакт, устремив взор к потолку, но тут его немного грубо хватают за лицо и впиваются в губы жестким требовательным поцелуем. — Посмотри мне в глаза. Змеиные глаза так близко, они прожигают насквозь, отравляют душу, а вместе с этим из головы уходит все, почти все, что могло бы хоть как-то отговорить сына Финарфина от последующего шага. — Ты мой сегодня. Только мой… Он почти в полудреме наблюдает за тем, как приспешник Моргота достает из ящика прикроватной тумбы флакон с какой-то густой жидкостью и выливает себе на пальцы. Саурон вновь оказывается между ног своего пленника и медленно вводит один палец внутрь, неотрывно наблюдая за тем, кого почти придавливает к ложу своим телом. Он быстро находит нужную точку и Финрод слегка дергается, еще больше сжавшись, но потом неприятные ощущения сменяются иными, такими непривычными и в тоже время такими знакомыми… — Расслабься, — Саурон снова целует мужчину в губы, лаская языком его рот изнутри, и в этот же момент вводит второй палец, массируя простату и двигаясь неторопливо, позволяя чужому телу привыкнуть, — просто отдайся ощущениям. Финрод уже сам не помнит, как начинает двигаться, слегка насаживаясь на пальцы и слабо постанывая. В голове мелькают образы, старые и словно незнакомые, но потом их сменяет свежий, чистый лик губителя его души, с горящим взором и такими же огненными руками. Когда пальцы выскальзывают из тела, становится будто бы и некомфортно, и все нутро уже требует большего, но Саурон никуда не исчезает, лишь направляет, помогая занять нужную позицию. В сердце сына Финарфина нет страха, ведь кто бы что не говорил, а в нем течет кровь Финвэ, но ощущения полной покорности врагу не покидает ни на секунду, а потому, когда его пытаются поставить на колени, он внезапно дергается, взбунтовавшись всем своим существом. — Я не буду словно течная сука стоять перед тобой вот так! Саурон удивленно вскидывает брови, но еще больше поражается, когда его самого толкают на спину и оседлывают, словно дикую лошадь. — Так это возможно между мужчинами? Повелитель волколаков искренне смеется, сжимая руками чужие крепкие бедра, и согласно кивает, чувствуя как в крови плещется азарт. — А я в тебе не ошибся. Хочешь меня объездить? Ну, давай. Финрод теряется, ведь практики у него меньше, чем теоретических догадок, но взгляд Саурона такой насмешливый и такой подначивающий, что приходится искать пути решения самому. Он направляет чужой орган в себя, демонстрируя во всей красе свое гибкое тело, по которому, играясь, скользят отблески слабого пламени в камине, и медленно опускается на него, по чуть-чуть принимая в себя все больше и пытаясь самому отыскать ту чувствительную точку внутри, которая посылала по всему телу волны томления и желания. Когда ему удается занять нужную позицию, эльда слегка прогибается в спине, откинув золотистые волосы за спину, и начинает двигаться, с каждым толчком бедер ощущая, как тело начинает буквально гореть огнем. Он весь пылает и собственная сила, столь долго дремавшая внутри, наконец находит выход, сплетаясь воедино со стихией огня, которая уже проникла под кожу и теперь словно составляла часть его самого. Финрод даже не замечает, как огонь в камине разгорается все сильнее, почти выходя за пределы каменной кладки. Он чувствует чужие пальцы, вцепившиеся ему в бедра, ловит чужие стоны губами и сам весь отдается вожделению, ускоряя ритм и почти крича на пике наслаждения. Они целуются, когда оба достигают кульминации, и теперь Финрод точно знает, что прошлое умерло. Назад дороги нет.