Скажи мне правду.

      У Донхёка замирает сердце всего на секунду. На него смотрит снайпер. Точно такой же убийца, как и он. Это пугает. С другой стороны обескураживает. Почему его не убили? Почему точно так же сейчас сидят и просто смотрят? Молча наблюдают? Омега, взяв свои чувства под контроль, немного рассматривает парня на той крыше. Видно лишь чёрные, как смоль, волосы, и такого же цвета маску на лице. Маску с вышитым черепом быка — знак его прежней мафии, мафии Ким. И вот в этот момент Донхёк хмурится.       Внутри у омеги по венам растекается жгучая злость. Просто от одних лишь воспоминаний из прошлого. Донхёк тяжело и шумно вздыхает, быстро бегая взглядом от парня к зданию, где была сделка, и обратно, и потом его озаряет — этот снайпер тоже следил за наркоторговцем. Он по траектории видит — точно держал на мушке того дилера, как и сам Хёк. И от этого ярость кипит всё больше. Они, семья мафии Ким, решили покуситься на их задания? Или как это называть? Омега в любом случае с этим мириться не готов.       Сумев контролировать свой страх, Донхёк и вовсе позабыл, что гнев — тоже стоило бы. Но он забывается. Им движут обжигающие воспоминания прошлого и агрессия, особенно со всем тем, что омега понял только что, касаемо задания. Хёк мелко вздрагивает, а потом и бровью не ведёт. Руки твёрдо обхватывают винтовку, омега перезаряжает оружие, достав патроны, и целится. Не медлит, но выстрелить не успевает — парень тот всё прекрасно видит, и, заметив, начал сматываться. Да и так быстро, что омега действительно не успевает выстрелить.       Злость срывает крышу — Донхёк, мягко оставив на крыше винтовку, срывается вниз по лестнице. Бежит как никогда быстро — рассекает двор дома, пробегает перекрёсток и несётся по тому кварталу, где стоит сие дом. Омегой движет ярость, желание отомстить мафии, из-за которой у него на рёбрах сейчас — белые тигриные полосы от пыток. Уже не больно, но душа ноет и жаждет своего — мести. Самой кровавой. Чтобы те, кто такое сделали с Донхёком, сполна познали, что такое Ад.       Омега останавливается во дворе того здания, на котором восседал снайпер из мафии Ким. И Донхёк ждёт. Крутится у подъездов, рвано кладя ладони на боковой кармашек с пистолетом, когда кто-либо высовывается оттуда, чем невероятно пугает людей. Крутится вдоль, ждёт. Ярость клубится внутри, в самом сердце, и еще очень долго не даёт ему, омеге, успокоиться. А потом звонит телефон, ярко показывая на экране номер Тэна, и ему приходится опомниться.       Донхёк, подняв трубку, несётся обратно. Собирает винтовку в кейс, пока трубку передают Тэёну, а потом закуривает прямо на крыше, повествуя о проблеме. После разговора омега молча сидит и смотрит на небо. Ни одной звёздочки, ни одного лучика луны. Ничего. Чёрные тучи укутали землю в самые плохие объятия, не давая шанса взглянуть на лёгкий просвет чего-либо. Донхёк на эти тучи смотрит и выпускает клубящийся ядовитый дым в небо, словно желая их отравить и открыть вид на прекрасное. Но этого не происходит. Вместо облаков Донхёк отравляет только свои лёгкие. Но что, как не курение, успокоит его сейчас? Кто?       Стереть бы те воспоминания, что тяжелым грузом падают на плечи и больно бьют по голове. Те, что заставляют из раза в раз оборачиваться, чтобы всё в памяти вновь отобразилось, запустит самую жгучую жажду мести и просто злость. Агрессию. Донхёк сотни раз пытался оборвать нити с прошлым — не получается. Абсолютно никак. Он пытался забыть, правда пытался. А в месте, где всё хорошо и прекрасно, где рёбра больше не режут ножом за каждую оплошность, забыть всё плохое, правда, можно. Но омега, честно, не может. Словно не шрамы на теле напоминают о себе — чувство, словно кто-то из прошлого его держит и умоляет, чтобы Донхёк не забыл. И он не забыл.       Минхён — единственное радостное воспоминание Донхёка. Он помнит, но яростно игнорирует. Абстрагируется от мыслей об альфе и от чувств к нему, которые до сих пор своей силой сжимают горло, перекрывая весь воздух. Хёку без него плохо, и именно поэтому он пытается не вспоминать его лишний раз, как и в целом своё прошлое, ибо рано или поздно оно его убьёт.       Сигарета падает на поверхность крыши и Донхёк давит её носком тяжелого ботинка, а потом подбирает кейс и спускается вниз. Вызванивает Чону, и совсем скоро садится к нему в машину. До дома мафии они едут молча, потому что Хёк решает нужным еще раз продумать всю ту ситуацию, что только что произошла на крыше.

***

      В Донхёке бурлит злость, когда он шумно открывает дверь в кабинет Тэёна, тем самым заставляя Босса вздрогнуть. В нём кошки — те самые, чьи черепа красуются на метках их семьи — на душе дерутся, когтями вырывая доброту и помилование, заменяя его застилающим глаза гневом. Около альфы сидит нахмуренный Тэн и спокойный Тэиль, что глядит в экран ноутбука. Омега шумно вздыхает, и это раскалённое дыхание сейчас вполне себе может кого-то убить. Могло бы, попадись кто-то абсолютно незнакомый Хёку. — Это была мафия Ким, — злостно говорит Ли, тяжело усаживаясь на стул напротив Тэёна. — По маске — я эту вышивку быка за милю узнаю. Их нужно приструнить — нечего наш хлеб воровать! — Спокойнее, — тянет Тэиль, поднимая взгляд на Донхёка. Тот не остывает. — Заказчик после задания скинул половину той оплаты, что обещал, и теперь объяснение весьма логичное — он действительно нанял две мафии, думая, что какая-то из не согласится. А в итоге мы двое взялись за работу, и плату пришлось разделить.       Дыхание Донхёка спирает из-за животрепещущей ненависти. Будь кто-то другой в этой ситуации — омега бы бровью не повёл, но это — мафия Ким, и желание отомстить им горит в нём ярким огнём, освещая и показывая вывернутую когда-то душу. Больно, и он эту боль заглушает агрессией. Хочется разобраться, поговорить, убить. Забрать своё, оставить их с ничем. Но отголосками здравого смысла Донхёк понимает, что убивать нельзя — его ведь не убили, хотя могли. Иначе это будет означать открытую войну между мафиями. — Можно связаться с заказчиком? — чуть успокоившись, говорит Донхёк максимально ровно. — Я хочу договориться о встрече. И с ним, и с тем, кто выполнял его задание из мафии Ким. — Только давай без ошибок и глупостей, Донхёк, — строго молвит ему Тэён, взглядом прожигая в омеге дыру. Тэиль в это время набирает номер мужчины. — Да знаю я, — резко отвечает, почти что лает в ответ, не в силах слышать именно сейчас эту фразу про ошибку. Он зол, и сейчас подобно зажжённой спичке у разлитого бензина — неверное движение, и все загорится алыми языками пламени. Пока что Донхёк держится, и лишь выжидая смотрит на Тэиля. Тот по телефону договаривается о встрече. Сегодня же.       Встреча состоится сегодня в полночь. Сейчас — всего-то десять, два часа в запасе. Донхёк думает, что к этому времени он должен усмирить свою злость и укротить бушующие океаном чувства внутри. Приглушить болезненные воспоминания. И спустя час это почти получается.       Омега сидит на кровати в своей комнаты и мягкой тряпкой вытирает гладь пистолетов. Чистит, внимательно всматриваясь в холодный металл. Это успокаивает, заставляет словно выпасть из мира и из мыслей в общем — в голове на длительное мгновение разрастается пустота. Ни единой мысли — кого-то это испугало бы, Донхёку же это нравится.       Телефон тихо щебечет под боком, и Хёк одним движением руки выключает будильник. После — поднимается. Поправляет на себе ремешки портупеи, удобнее кладёт пистолеты за пояс, на лицо натягивает тёмную маску — его личность всё еще не должна быть раскрыта. А после — покидает комнату и само здание. Седлает машину, заводит мотор, и едет к нужному месту, когда на часах одиннадцать тридцать вечера.       Роскошный, дорогой дом встречает Донхёка грубыми дверьми из тёмного дерева и, за ними, мягким, белым ковром, в котором утопают тяжелые ботинки. К омеге подходит какая-то милая дамочка, спрашивая, кто он и откуда. Голос Ли пропитан сталью, и он объясняет всё и сразу. Та не пугается — смиренно кивает и ведёт киллера за собой. Видимо, уже привыкла к подобным испытаниям своего господина. А он наверняка покровительствует над ней — девушка одета в наряд, напоминающий горничную.       Дама выводит Донхёка в маленькую комнату, словно она была просто пристроена к этому огромному дому, и из окна виднеется плохо освещаемый луной сад. Она просит, чтобы омега подождал господина здесь, и тот только кивает. Позже его оставляют в давящей на голову тишине. Он один тут, минута за минутой утекают в пустоту. Хёк пытается на это не злиться, обуздать себя, поэтому просто подходит к окну и смотрит на спящие за ним розы. Тихо. Даже очень.       Если бы жгучее предчувствие опасности сковало сейчас омегу — он бы не стоял так спокойно, а ожидал подвоха и был бы готов прикрываться, стрелять в ответ. Но такого чувства нет. Всё спокойно, ему ничего не угрожает. Именно поэтому Донхёк продолжает взглядом ласкать небольшие бутоны прекрасных цветков в саду. Отвлекается, когда начинает перечислять виды растений, теряется во времени.       Чуть позже Донхёк этот подвох, всё-таки, чувствует. Хотя это не совсем он. В комнатушку открывается дверь, кто-то заходит — Донхёк по запаху чует, кто. Розы. Окровавленные розы. Запах цветка с металлическим вкусом крови на губах. Альфа. И только у одного человека в его жизни был такой запах. И от этого дурно.       Сердце заходится быстрой трелью, но внешне Донхёк старательно натягивает на себя маску. Хотя прямо сейчас хочется разодрать лицо и душу ногтями, лишь бы не находится в одной комнате с тем, кого предал, и не видеть чужих глаз. Донхёк Минхёна любил. Он думал, что за семь лет смог полностью укротить свои чувства к нему. Оказывается — нет. Хватает одного запаха, чтобы… словно сломаться. Омега ведь так скучает за одним хотя бы присутствием парня. Хочет коснуться, и это желание сейчас сильнее всего. А потом кое-что бьёт в осознание.       Минхён его не любил. Донхёк точно не знает, конечно, но пытается навязать себе, что не любил и не любит. Минхён его забыл. Наверняка сейчас не узнаёт убийственного запаха лаванды, наверняка, увидев, не узнает эти некогда родные глаза. Донхёку эти мысли помогают покрыться бронёй — такой, что не пробьёшь, что и мимолётом не увидишь частику чужой души. Омега закрывается, чтобы не сломаться, чтобы просто сделать то, зачем он здесь, и уйти, снова забыв.       Донхёк слышит, как тот медленно движется к нему, и рука тянется к кармашку с ножом. Но в этот же миг дверь в комнату открывается, пропуская терпкий и неприятный запах. Омега не понял, кто это, но догадывается, что это уже заказчик. Он быстро разворачивается на ногах, яростно игнорируя Минхёна, но взглянуть хоть глазком хочется невероятно сильно, и движется к полноватому мужчине. На нём, Минхёне, к слову, маски нет совсем — и омега мысленно подмечает, что это максимально безрассудное решение.       Когда Хёк проходит мимо альфы, каждой частичкой тела чувствует, что на него смотрят. Смотрит так, словно, всё-таки, не забыл. Словно помнит. Словно одного запаха и взгляда на глаза, что прикрыты чёлкой, хватило, чтобы увидеть в омеге его, Донхёка. От этого он незаметно вздрагивает и по коже разносится табун мурашек. Этого, благо, не видно под длинными руками водолазки и перчатками. Донхёк останавливается в метре от заказчика и смотрит… злостно. А еще так, словно хочет своим гневом подчинить — и сам того не понимает. — Приветствую вас, — улыбается мужчина. Голос у него больше смахивает на старческий, прокуренный пачками табака. Донхёк его радости не разделяет. — Может, чаю хотите? Да, хотите. Подождёте тут, я сделаю? — К чёрту мне Ваш чай, — рычит на него омега, и, кажется, даже Минхён от этого вздрагивает. — Вы ведь прекрасно знаете, зачем я здесь. Не стройте из себя дурачка — счастливого конца, где победила дружба, не будет.       Слова Донхёка льются, как раскалённая сталь. Она попадает в уши и в рот, обжигает, заставляя морщиться и покрываться липким страхом. Никогда еще омега так не пугал, но сейчас в нём смешалось настолько много чувств и эмоций. Они им движут, — сам он отчёта своим действиям и словам сейчас не особо даёт. Да и не нужно.       На секунду в голове омеги пролетает беспокойный вопрос, не ранил ли он своими словами Минхёна. Но потом Донхёк умело сковывает свои мысли и чувства, отворачиваясь от них. Сейчас нужно думать о другом. И он думает. Думает о том, как мирно и без убийств сегодня уйти с полной оплатой за задание на руках. Не смотря на то, кто с ним эту оплату делит. Взгляд врезается в нечитаемые глаза заказчика. Хотя позже Донхёк видит — тот испуганно думает.       Страх помереть, наверняка, сейчас бурлит в его жилах — он находится в комнате с двумя убийцами, которых сам же нанял. Он сам разделил плату на них двоих, и не потому, что денег мало — потому, что поскупился. Если заказчик попытается так всё и оставить — его прикончат, если отдаст деньги кому-то одному — второй, наверняка, тоже взбунтуется. Но доплачивать двоим — душит жаба. Донхёк все его мысли читает. Смотрит в самую душу, даже не моргает, и это немного жутко. Давит своим взглядом, давит, давит, давит. Минхён в это время ничего не делает, просто наблюдает — омега чувствует. — Ну, — голос мужчины почти незаметно дрожит. — И чего конкретно Вы хотите? — Полную плату за задание, — начинает омега. Выдерживает паузу в три секунды, а потом добавляет: — С доплатой за обман. — С доплатой? — тот захлёбывается возмущением — видимо, такого поворота он не ожидал. Осознание того, что нужно потратить еще больше денег бьёт по его сознанию — Донхёк видит. Тот начинает злиться. — Вы совсем что-ли? Не собираюсь я Вам доплачивать! Вообще радуйтесь, что хоть копейку получили! Вы ведь ничего толком и не сделали на задании. Просто следили.       Больше мужчине не дают сказать ни слова. Донхёк ловким движением достаёт с кармана чёрный, как смоль, пистолет, в мгновение ока снимает его с предохранителя и утыкается холодным дулом в чужой лоб. Заказчика парализует страх, зрачки сужаются до маленьких точек. Он стоит с раскрытым ртом, смотря до жути испуганными глазами в чужие. Так, как добыча смотрит в глаза смерти.       Минхён сзади дёргается непонятно зачем, и Донхёк, чтобы ему не мешали, с плохо скрываемой болью в сердце второй рукой достаёт еще одно оружие — и теперь одно оно смотрело прямо между глаз альфе. Минхён знает — чувствует — что Донхёк в него не выстрелит, не убьёт. Правильно. Но всё равно застывает на месте, и больше не норовит кого-то остановить.       У Донхёка взгляд дикий — он пробирается сквозь зрачки в самую душу мужчины, в её гнилую, напрочь почерневшую почву. В ней омега видит только эгоизм и алчность. Не удивительно, что такие люди ничего не бояться, абсолютно, кроме собственной смерти. Омега так не умеет — ему иногда просто наплевать. Он знает, что тем, кто служит мафии, смерть названивает каждый день, просто не всегда дозванивается и забирает. Ждёт подходящего момента. Поэтому Донхёк умереть не боится, в отличии от того, кто сейчас стоит напротив него и трусится. — Вы отдаёте мне деньги и сегодня остаётесь в живых, — холодно и ровно тянет омега. Мужчина сопротивляться не может. Точнее, хочет: у него нижняя губа мелко вздрагивает из-за внутреннего возмущения, — ах точно, он же еще и тщеславный, как это ему смеют угрожать сейчас? — но он молчит. Стоически смотрит в глаза Донхёка. — Сегодня? — тихо переспрашивает мужчина, и Хёк, не в силах сдержаться, выстреливает. Звук оглушает весь дом, а заказчик бледнеет до цвета больничной стены. Он попадает не прямо в голову, но в сантиметре — пуля даже слабо задела волосы, оторвав самую малую часть от них. Дуло снова упирается в лоб, а в стене за спиной мужчины паутинкой расходятся трещины. — Сегодня, — подтверждает свои слова Донхёк. — На таких, как вы, кто связал себя слабыми узами с мафиями, особенно — с несколькими, охотятся ежедневно.       В этом моменте напрягается не только мужчина — омега спиной чувствует, как у Минхёна нахмурено ломаются брови, словно он не понимает, о чём Донхёк. Блефует? Врёт? Но звучит как правда, и от этого не по себе — ведь он о таком даже не знает. Хёк прекрасно понимает, что от него ждут объяснения. Нужно порешать за такую громкую фразу, и Донхёк в состоянии сделать это, но немилосердно издевается над чужими нервами. Смотрит холодно, паузу тянет всего-то в несколько секунд, но для мужчины под пистолетом — вечность. — Много кто вылавливает вас, берущих услуги у мафии, — начинает омега, чуть склоняя голову к плечу. Просто в один момент ему нравится питаться чужим страхом. — Ради того, чтобы эти семьи мафий сломить. Они пишут, угрожают, особенно, если клиент частый — мол, смотрите, вы такой ценный заработок потеряете! Но, вот беда, — нам плевать, — по коже у заказчика проходят неприятные мурашки. Донхёк мысленно довольно улыбается. — Даже на все те видео, где вас так адски мучают перед тем, как убить.       Донхёк в работе своей безжалостен. Он не щадит чужих нервов, а утопает в чужом страхе, что ему нравится. Он не уверен, что эта информация поможет ему получить полную оплату, но зато это сможет сломить такого грешного человека, как этот заказчик. Донхёк не лучше — он убивал и убивает, обманывает людей и работает нелегально. Но у омеги внутри — чего он сам, конечно, не видит, — нет столько желчи, как в подобных людях.       Мужчина спустя жалкие пять минут переводит на счёт мафии Ли деньги. В три раза больше от отмеченной суммы — страх с человеком делает многое. Донхёк прячет пистолеты в карманы, и пока заказчик сидит на диване, сотрясаясь от страха, омега переводит взгляд на Минхёна. Видит у него на телефоне тоже сообщение — вышло странно, но он отвоевал полную оплату и себе, и мафии-врагу. Странно, но даже не злит.       Глаза омеги неуверенно утыкаются в чужие. Минхён всё еще нахмурен. Заглядывает — точнее, пытается — в душу, но Донхёк под маской поднимает уголки губ и мысленно отвечает «нет». Взращивает металлическую стену перед своим сердцем, не желая его раскрывать. Тем более, показывать альфе всё то, что до сих пор в нём клубится, с самого детства. Донхёку совсем немного стыдно за поступок прошлого — он ведь просто сбежал от Минхёна. Не спросил, не поинтересовался, как будет себя чувствовать альфа после ухода лучшего друга. Просто исчез.       Минхёну на него все равно — внушает омега сам себе, но по беспокойным глазам видит, что нет, не все равно. Донхёку хочется к альфе подойти и крепко обнять, прижаться, вдохнуть запах, что так чертовски кружит голову. Мягко разгладить пальцем складку между бровей, невесомо коснуться губами щеки, шепотом спросить, как у него дела. Донхёку ведь интересно, правда интересно, как Минхён жил все эти семь лет и как живёт до сих пор. Но вместо этого омега оборачивается к заказчику. Тот что-то говорит. — И как… как мне быть? — спрашивает он полузадушено, поднимая на омегу взгляд. — Не знаю, — беспощадно невинно, словно это не он только что раскрыл угрозу жизни для этого человека, отвечает Донхёк, и пожимает плечами. — Я Вас лишь предупредил об опасности. Дальше сами решайте, как с ней справляться — бороться за жизнь, или же смиренно ждать её конца.       И Донхёк уходит. Ничего не говорит, ни на кого не смотрит — просто скрывается за дверью.

***

      В центральном зале, что больше походил на гостиную, на мягком, белом диване с золотой обшивкой восседал Донхёк. Где-то сбоку горел камин, ярким пламенем освещая немного площади, а языками ласкает русые волосы омеги, играясь с бликами на прядках. В руках у Хёка бокал с какой-то жидкостью — он туда задумчиво смотрит и о чём-то размышляет. Ровно до тех пор, пока в комнате не появляется кто-то еще. Донхёк чувствует.       Джемин и Ренджун. Они появляются одновременно, и омега только ухмыляется. Те подходят к нему и садятся по обе стороны, между собой о чём-то разговаривая. Потом обращаются и к Ли, недоверчиво заглядывая в бокал. Донхёк довольно смеётся, его явно веселит чужая реакция на неизвестный напиток. — Не бойтесь, не яд, — отшучивается он. — А жаль, — язвит в ответ Ренджун, и Хёк его только пихает локтем, улыбаясь. — И всё же, — теперь голос подаёт Джемин, он мягко наклоняет голову к своему плечу и щурит глазки, словно пытаясь по золотистой глади жидкости прочитать, что она в себе кроет. — Что ты смешал? — Ну, как вам сказать, — совсем немного заплетающимся языком лепечет Донхёк. Тянет интригу — молчит секунд пять. Расплывается в хитрой улыбке и прикрывает налитые свинцом веки. Отвечает: — Мне стало интересно, что будет, если смешать водку, коньяк один, коньяк второй, виски и еще какую-то настойку вместе. Всего понемногу.       Воцаряется тишина. Донхёку от неё внезапно плохо: она длинными и острыми когтями впивается в шею, пока омега даже с закрытыми глазами чувствует на себе удивлённо-жалостливые взгляды друзей, что кожу обжигают получше всякого раскалённого метала. Омеге почему-то вмиг хочется провалиться сквозь пол, лишь бы здесь не быть. Дискомфортно.       Когда рука Ли вскидывается и подносит к губам бокал, Донхёк чувствует, как мягкая кожа ладони Джемина покрывает его собственную, после медленно отодвигая емкость от чужого рта. Пахнущий тимьяном омега отставляет его в сторону, пока Хёк вопросительно вскидывает брови и не отводит взгляда, что так и кричит что-то на подобии «какого чёрта ты забрал мой стакан». — Не стоит так много пить, Хэчан-и, — тянет осторожно и ласково Джемин — Донхёк так только ему разрешал, — другие, когда говорили подобным тоном, просто звучали так, словно издевались. — Тебе плохо станет от всего того, что ты намешал. — У тебя что-то случилось? — теперь уже вопрос задаёт Ренджун. Донхёк и его одаривает удивлённым взглядом. — Ну, с того и решил, — отвечает спокойно на немой вопрос друга. — Ты пьёшь, Донхёк. Серьезно пьёшь. А такое бывает крайне редко, мы знаем. Только в те моменты, когда случилось что-то серьёзное. — Это из-за встречи с заказчиком? — спрашивает Джемин, пытаясь заглянуть в лицо Хёка. — Что там было? Расскажи. Нам интересно.       Но Донхёк не рассказывает. Более того — он больше не слышит их. Не слышит, не видит, не чувствует. Всё это разом, в один миг просто забрали с его нутра, и заменили кое-чем другим — Минхёном. Прошло всего-то пару часов после задания, но некогда родной запах роз вперемешку с кровью сейчас словно впитался в поцелованную солнцем кожу Донхёка. От этого больно — её бы содрать, испепелить со своего тела, чтобы оно болезненными воспоминаниями не врезалось в сломанное сердце. Омегу ломает, и он это осознаёт. Здравым умом осознаёт.       Его прошибает из-за воспоминаний. Это теперь не картинки с детства — то, что было пару часов назад. Донхёк воспроизводит в своей голове его взгляд. Смотрел так, словно кричал, что он не забыл, что он помнит своего маленького Хэчана. И он, омега, это видит, но яростно игнорирует — так ведь легче. Так ведь проще — сковать сердце толстым железом, чтобы в один прекрасный миг его просто не стало. Легче, когда ты ничего не чувствуешь, чем когда ты чувствуешь абсолютно всё.       Кто-то, наверное, слишком сильно завидует — такая крепкая и длительная любовь бывает не у каждого. Глянуть на прекрасную историю только чего стоит: маленький омега с четырёх лет любит и любит до сих пор, даже спустя семь лет мучительной разлуки он утопает в запахе своего возлюбленного, и хочет прижаться, как только тот появляется на горизонте. Девятнадцать лет любви — не сказка ли? На самом деле нет. Какая к чёрту сказка? Если бы всё было так просто, как звучало, Донхёк бы никогда не убивался, натягивая на себя всё больше и больше масок позитивного человека, не беспокоящегося ни о чём, лишь бы скрыть всё то, что глубоко внутри тревожит. Ах, да, точно, маска.       Омега поднимает пьяный взгляд и чуть встряхивает головой — его русые волосы спутываются и падают на глаза, а Джемин их заботливо убирает за ухо друга. Оклемавшись от всасывающих в себя мыслей, Донхёк замечает, что на него смотря — и, вероятно, ждут ответа. Ли решает от него убежать — улыбается ярко-ярко и солнечно, после начиная о чём-то шутить. Начинает раздражать Ренджуна, как и обычно, но в конечном итоге двое друзей Донхёка над чем-то весело смеются. И не замечают, как под маской этого счастливчика Донхёк сгорает.       После ночных посиделок с Ренджуном и Джемином Донхёк добирается до своей комнаты. Чудом умывается и переодевается, и точно так же выпивает таблетки, из-за которых утром не должно быть плохо от выпитого. Встряхивает ладонью мокрые волосы, мягко ложится на кровать. Взглядом врезается в стену, что принимает на себя удар лунного света — тучи наконец-то разошлись. Он долго смотрит в одну точку.       Донхёку нельзя оставаться самому с собой наедине слишком долго, а особенно — под алкоголем. Он загоняется. Очень сильно. До острого лезвия в дрожащих руках и ярких, алых полос на частях тела. А потом Донхёк просто любит одиночество — и тогда страшнее всего. В такие редкие моменты страшно становится всем в этом доме — от Хэчана остаётся только название, тот просто закрывается и молчит, молчит, молчит. Ему долго быть одному нельзя — может понравиться.       Но прямо сейчас его голову забивает не только душащее одиночество — призраки прошлого этой ночью Донхёка не покидают. На душе слишком больно дерутся кошки: царапают за всё то плохое, что он совершил; напоминают, что эта боль — даже не капля того, что испытали его близкие, его Минхён; громко фырчат и орут, чтобы показать Донхёку, в каком отчаянии могут биться люди, когда их лишают абсолютно всего. Больно.       Донхёк себя винит. За то, что семь лет назад он ушёл именно так. Это ведь даже не просто молча было — он кровью своей написал на записке, что умер, и этот же подарок оставил на столе у Минхёна. Ушёл, потому что соблазн счастливой жизни был велик. Ушёл, потому что альфа пропадал на вечных тренировках, и у Донхёка не осталось абсолютно никого в том доме. Поэтому он ушёл. И ему сейчас, вроде как, лучше, ведь его не кромсают лезвиями и кнутом за каждую ошибку, на него не ругаются за неправильный вздох в чью-либо сторону, его вкусно кормят и предоставляют все удобства. У него хорошие друзья, коллеги, Босс. Одного пазла в этой картине всё равно не хватает.       Минхёна. Любви. Такой чистой и искренней, которой еще не видал мир. Донхёку такой любви не хватает, но здравым умом он понимает — такого не будет. Он не знает Минхёна сейчас, а то, что у него внутри клубится — тем более. Омега даже не может выловить, какие черти на дне чёрных зрачков прыгают. Как бы Донхёку не хотелось к альфе, одна фраза у него ужасным алым цветом вырисовывается на подкорке мозга. И он осознаёт.       Донхёк не хочет больше видеть Минхёна. Возможно, даже никогда. Это желание столь глупо, потому что альфа ему ничего плохо не сделал. Его не предавали. Не унижали. Не променивали на другого. Ничего из этого. Но Донхёку от любви плохо — он хочет снова её забыть. И так намного проще — когда твой возлюбленный от тебя подальше, и ничто тебе о нём не напоминает. Донхёк видеть Минхёна больше не должен — сломается, подобно только взмостившемуся саженцу тонкой берёзы.       Любовь — чувство раздирающее. Оно гребется внутри, потом начинает царапаться и кусаться, если не дают желаемого. Она заставляет подчиняться и делать то, что самые обычные люди просто так не сделали бы. Любовь действительно могущественна, и это пугающе. Ведь в конечном итоге она чаще всего приводит к смерти. Донхёк её сейчас чувствует, как ничто другое — она его сжирает. Отнюдь не самыми позитивными думами  — она словно хочет его убить, объединившись с оставшимися мыслями-загонами в голове у омеги.