Скажи мне правду.

      Тихо. Разве что тишину нарушает редкое шуршание колосьев. В поле безлюдно. Бескрайний горизонт. Благодать и одиночество. Он ступает шаг — под ногами оказывается свежая трава. Влажная от утренней росы. Опускает взгляд и смотрит на то, как зелень щекочет голые ступни. Приятно. Правда, всё это длится не долго.       Справа чей-то взвывающий голос. Он поворачивает голову — натыкается лишь на резкую темноту. Кромешную. Ничего и никого. Тело резко сковывает холод и… липкий страх, что ползёт вдоль позвоночника и обхватывает рассудок. Перед глазами проносятся алые пятна и металлический запах. Кровь. Взглянув дальше и сделав шаг — пропасть. Парень падает, не зная куда, но пугает даже не это. Голос. До пробирающих по коже мурашек знакомый и родной, а в лёгких тяжестью оседает запах лаванды.       Открывает зажмурившиеся глаза, видя вокруг горы. Длинные, они тянутся к небу, а верхушки украшены белыми ожерельями — холодный снег. Он оборачивается — видит, у подножья поле фиолетовых цветков. Они поднимаются выше, к самой вершине горы. Лаванда. Вздрагивает и видит, как каждый цветочек, спустя секунду, начинает безбожно тянуться к нему. Растение отрывается, падает на землю, и увядает. Страх снова сковывает, и этот контраст пугает. Под ухом снова тот самый голос. Еще секунда — и он шепчет, что умирает. — Донхёк…       Минхён просыпается резко. Резче, чем привык. Альфа распахивает глаза и дышит тяжело, так, словно его душили до этого весьма и весьма долго. Сон оседает неприятным осадком где-то в сердце, и от этого снова пробирает до кончиков пальцев. Такое ему давно не мерещилось в мире грёз.       На часах четыре утра — взгляд скользит в сторону и упирается прямо в ярко горящий зелёным циферблат. Минхён вздыхает так шумно, что, кажется, способен разбудить весь дом, но никто, на самом деле, не просыпается. Никто не видит, что у альфы внутри — шторм, беспокойно бьющийся ревущими волнами о его частички души — они же скалы.       Ли садится на кровати и безжизненно смотрит в стену перед собой. Еще время — и смотрит в окно. Там, за тонким стеклом, прячется небольшое поле, что стоит в объятиях густого леса. Темнота. Солнце, кажется, только-только должно встать, но пока-что ни один лучик палящей звезды не касается спящей земли. Мрак всё еще держит бренное бытие в своих лапах, подобно издевающемуся над добычей хищнику. По спине зябло проходится мороз. Жутковато.       Минхён поднимается с места, сумев быстро умыться и одеться в темноте. А потом выходит из своей комнаты и пускается в путь по длинным коридорам, пока его шаги утопают в мягкости тёмного ковра. При свете он — бежевый, сейчас же ничего не может выдать его истинный цвет. На просторной кухне он находит стакан воды и спешит залпом выпить его, в надежде, что это поможет. Холодная вода прожигает разгорячённые ото сна органы, и Минхён прижимается в стене, прикрыв глаза. — Кошмары? — чужой голос не совсем пугает, позволяет, разве что, вздрогнуть от неожиданности. Кто-то тоже не спит?       Минхён поворачивает голову и, лениво разлепив веки, видит перед собой Юту. Запах кедра, что является природным запахом японца, бьёт в ноздри, словно пытаясь вытеснить навязчивый запах лаванды, что так и не покидает лёгкие. — Просто не спится, — непринуждённо отвечает Ли, пожимает плечами и вновь отворачивается, словно смотреть сейчас на кого-то не может.       Юта молчит длительные пять секунд, а потом ступает и подходит ближе. Подобно Марку — прозвище Минхёна в мафии семьи Ким — заливается стаканом холодной воды, а после подходит к окну. Устремляет взгляд всё на то же поле, оно никуда не делось, покоясь тихим и бездвижным телом за огромным домом. Минхён его старательно игнорирует и мысленно надеется, что тот ничего не будет говорить. Но сам Накамото думает иначе. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Ты не просыпаешься ночами от бессонницы, — молвит японец совсем тихо. — Разве что от кошмаров, что бывает крайне редко. Что на этот раз?       Марк тяжело вздыхает, чувствуя, как от нахлынувших воспоминаний у него внутри сердце делает кульбит, а позже — его сковывает страх. Вспоминать сон совсем не хочется, но слова Юты заставляют это сделать. И пускай кому-то это сновидение не покажется страшным до дрожи в пальцах, лишь некоторые знают, почему это заставляет сильного альфу бояться. Сон тревожностью бьёт по голове и заставляет прикрыть глаза, где под веками, на тёмном полотне, всё в секунде снова проносится, словно на киноплёнке. — Лаванда. — Донхёк, — исправляет его Юта. Минхён бросает на него нечитаемый взгляд, и альфа лишь жмёт плечами. — Лаванда в твоём понимании связана с Донхёком. Ну, с тем самым парнишкой, которого семь лет назад убили. Кажется, он был что-то типа твоего истинного? — Его не убили, — грубее, чем хотелось, отвечает Марк, почти что рявкает в ответ. Накамото переводит на него сожалеющий взгляд. — Ты до сих пор не можешь принять этого? Я думал, ты успокоился, — тянет виновато Юта. Второму от этого не проще.       Минхён начинает вспоминать и думать. Теперь уже специально, а не так, как со своим сном — в голове проносятся картинки того треклятого дня. Марк тогда пропадал на тренировках, отвлекая Босса от остальных участников в мафии. Делал всё правильно и достаточно хорошо, надеясь, что это отвлечёт его от Донхёка, ведь знал, знал же, как сильно омега страдает. Но когда альфа вернулся в свою комнату, не увидел там его — лишь записку. От неё пахло лавандой, но не как обычно, как-то… смертельно. А взглянув, Минхён увидел на ней кровавую надпись, выведенную наспех.       Тогда альфа долго истерил и даже плакал, что никогда до этого не делал. Он перерыл все архивы, больницы, морги. Марк штурмовал каждого в мафии, в том числе и Босса, чтобы своего Донхёка найти, но не смог. Ни спустя месяц, ни спустя год. И тогда ужасное осознание ударило по голове — Донхёк был частью мафии. Если его убили, то явно так, что больше никто не найдёт следов. Разделили по кусочкам, закопали глубоко-глубоко в далёких просторах леса, там, где ни одна собака не достанет. А может тело хрупкого омеги и вовсе кому-то безжалостно скормили, заставляя слабые кости хрустеть под массивными зубами.       Донхёк, возможно, и правда умер. Возможно, не стоит его искать в каждой паре карих глаз, в каждом омежьем запахе, что как-то связан с цветами или отдаёт ноткой лаванды. От этого страшно и пусто внутри — верить не хочется, но иногда приходится. Жизнь ведь не всегда кончается так, как того хочется, а так, как велят. Так, как угодно убийцам мафии. Так, как заставят. В слезах и агонии.       Минхён невольно вздрагивает от навивающих воспоминаний, чувствуя, как глаза обдаёт жаром, словно вот-вот с них пустится разгорячённый водопад солёных слёз. И потом он немного вспоминает о том, что было недавно. Встреча с тем самым заказчиком, а еще… омега. Омега, с отчётливым запахом лаванды — так пах только Донхёк. Остальные, кого Марк встречал, могли пахнуть чем-то другим, что отдаёт нотками этого цветка, не более. И это не так сильно оседало внутри. Но запах, что Минхён встретил на встрече неделю назад — явно запах его мальчика. Вот жаль только, что он толком ничего не успел рассмотреть — глаза тот прятал, отворачивался, а потом и вовсе всё время стоял к альфе спиной, угрожая заказчику их задания.       Слеза всё-таки срывается с уголка глаза альфы. Медленно бредёт по лицу вниз, обжигая мягкую кожу. Минхён думает, что если Донхёк жив, он просто обязан его найти. И даже если по голове бьют самые неприятные догадки, он готов простить. Любое предательство, любую измену, любое обстоятельство. Лишь бы еще на одну маленькую вечность взглянуть в налитые теплом глаза и крепко обнять, уткнувшись носом в мягкие волосы. Юта замечает чужие эмоции. — Ты плачешь? — Нет, — говорит альфа, шмыгает носом и поспешно вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Донхёк жив, я в этом уверен.       Но Юта ничего не отвечает. Не даёт ему поддержки, в которой Минхён нуждается. Лишь смотрит жалобно, как на побитую хозяином собаку, и разворачивается. Медленно уходит, решив, что Марку не нужна ни поддержка, ни сожаления. Минхён ему благодарен — пусть лучше его оставят в одиночестве, чем будут говорить те слова, от которых хочется умереть, и ничего больше.

***

      В горле клокочет крик. Правда острыми шипами врезается в мягкую ткань сердца, заставляя съёжиться. Холодно. Донхёк отрывает взгляд от револьвера, который до этого бережно чистил, и поднимает его выше — на небо. Там серые тучи собрались танцевать медленный вальс, готовые вот-вот вместе со своим поклоном уронить на землю тяжелые капли. Сегодня будет дождь, а оттого температура ниже.       Омега поднимается, раскладывает оружие, крутит барабан и запихает туда патроны. Снова смыкает, а потом долго вертит в руках, смотря вдаль. Где-то на той стороне поляны он видит, как летают птицы, иногда садясь на землю. Медленно вскидывает руку, целится. Для кого-то такое огромное расстояние оказалось бы проблемой, особенно — если стрелять с пистолета. У Донхёка другие мысли.       Бездвижно смотря на свою цель, которая даже и не подозревает, что смерть ей дышит в спину, Донхёк размышляет. Недавняя встреча и сам Минхён не отпускают его уже неделю. Целую чёртову неделю. Омега внутри в ту ночь разрушился, и теперь себя собирает заново, по маленьким кирпичикам. Выть хочется от боли, что заполняет его целиком и полностью.       Выстрел оглушает некогда уснувшую в тишине поляну. Птицы разлетаются в разные стороны, и лишь одно маленькое тельце остаётся лежать на траве, заполняя её собственной кровью. Донхёк опускает револьвер и склоняет голову к своему плечу. Смотрит на убитое им существо холодно, хотя где-то там, за оболочкой, бушуют немыслимые чувства, от которых любой другой человек давно бы убился. Омега еще держится.       Донхёк однажды уже предал Минхёна — семь лет понадобилось, чтобы это понять. Ушёл, оставив алую записку. Не спросил, не поговорил, не посчитался с чужим мнением. Бросил того, кого любил, чтобы уйти туда, где, наивно полагая, с ним будут лучше обращаться. Но не понимал, что лучше без Минхёна не будет. От этого сейчас больно. Теперь он понимает.       Тело омеги покрыто синяками и ссадинами, а мышцы нещадно болят — всю неделю он тренировался. И тренируется, тренируется, тренируется. В рукопашном бое, в стрельбе с пистолетов, револьверов, автоматов. Практически не оставляет себе времени на сон и еду, думая, что так будет лучше. Думая, что тогда время на навязчивые мысли о Минхёне тоже пропадёт. Но они не уходят. Преследуют омегу, когда тот дерётся с Чону в зале. Тихо лепечут на ухо, когда Донхёк целится и делает выстрел. Режущей болью откликаются в голове, когда тот засыпает. Минхён с его головы не уходит, как бы Донхёк не старался.       Все замечают странное состояние парня, но никто не знает истинны — стоит к Донхёку подойти, как он сразу же усталость перекрывает маской, где улыбается, шутит всё время и отводит темы на какие-то непринуждённые, иногда весёлые. Каждый видит, что омеге плохо, что приключилось нечто не самое хорошее на прошлом задании, но никто ни на шаг к правде добраться не может.       Юно отводит взгляд от окна, в котором наблюдал стрельбу Донхёка, и шумно вздыхает. Разворачивается и медленно шагает к огромной кровати, что застелена белоснежными мягкими простынями. На них же восседал Тэён, читающий какую-то не особо завораживающую книгу. В комнате смешался пьянящий запах красного вина и отголоски тёмного шоколада. Тут уютно. Около кровати стоят маленькие тумбочки, напротив — то самое окно, у которого стоял альфа, по обе стороны от него — полки с книгами и разными коллекциями, игрушки или пистолеты. Около двери стоит огромный шкаф-купе, рядом с ним — вазон на полу, листья которого тянутся достаточно высоко. — Донхёку плохо, — тянет устало Юно и ложится рядом с альфой. Мягко обнимает в районе талии, прижимаясь щекой к спрятанному под футболкой телу. — Это видно, — отвечает Тэён, пока одна ладонь отрывается от книги и зарывается в мягкие, розовые волосы парня. — Но чем мы можем ему помочь? Этот упрямый омега ни слова о своём состоянии не может вытянуть.       Джэхён только шумно вздыхает. Иногда ему кажется, что у Тэёна от этих вздохов скоро начнёт дёргаться глаз, но пока-что тот терпит и лишь мягко поглаживает чужую макушку. С Донхёком сложно — Юно это понял в первый день знакомства. Тогда семнадцатилетний зажатый омега настойчиво делал вид, что с ним всё хорошо. Натягивал настолько правдоподобную улыбку, что все верили. Или делали вид. Но Джэхён видел с самого начала, что омега другой.       Позже пришлось узнать не легким путём, какое у Донхёка прошлое. Его били, оставили уродующие шрамы на рёбрах и запястьях, иногда морили голодом и заставляли оттачивать все движения до идеала. Джэхён тогда только хмыкнул — за девятнадцать лет он многое услышал о Ким Сумане — Боссе той самой мафии, в которой был Хёк, и в целом даже не удивился. На то время в семье Ким только так и обучали. Ужасно было только то, что над слабыми издевались больше всего. Донхёк тогда был слабым.       Сдружиться с омегой стоило Юно многое — потраченные нервные клетки, отказ от запланированных встреч или заданий, лишь бы найти ту свободную минутку, что совпадала бы со свободным временем Донхёка. Альфа начал приближаться ближе, непринуждённо узнавать о чужих интересах, помогать в тренировках. И Донхёка к себе он сумел приучить.       Сейчас Юно знает, что Донхёк не станет ему лгать. Скажет правду, но только спустя слишком длинное молчание — и оно может быть длинною в несколько лет — альфа знает. От этого больно — стоит одним глазком взглянуть на парня, что с головой погряз в собственной печали, некогда улыбавшегося, как в сердце сразу что-то вздрагивает болью. Омега должен улыбаться, а не глотать собственные слёзы по ночам, не способный выдерживать груз на хрупких плечах.       Джэхён сильнее прижимается к Тэёну и прикрывает глаза. Второй альфа мягко улыбается — так, что любой лёд растает, — и после кладёт книгу на тумбочку рядом с кроватью. Переворачивается на бок, двумя руками мягко обвивает чужую шею, и теперь две ладони зарываются в шелковистые локоны, не прекращая поглаживаний. — Донхёка нужно спасать, — совсем тихо молвит Юно спустя потерявшиеся во времени три минуты. — Ему одному в этом болоте не выжить. — Не выжить, — соглашаясь, кивает Тэён. Говорит ровно и уверенно, но не громко. — Вот только он смотрит на наши протянутые руки помощи, но хвататься не хочет. Продолжает искать взглядом ладонь, но не выбирается. Словно ждёт кого-то особенного. Его либо спасут, либо без этого человека он и умереть не боится. — Жутко, — на выдохе говорит Юно и открывает глаза. Внешне кажется, что он упирается взглядом куда-то в живот альфы, на деле же — смотрит в пустоту, словно это ему помогает. — Я ведь тоже ни за чью руку не хватался, пока не пришёл ты, — звучит тихо, почти шёпотом, и трепетно, словно Тэён боялся что-то очень хрупкое в воздухе сломать.       Джэхён улыбается, чуточку сильнее стискивая альфу в своих объятиях. Он явился на пороге у Тэёна в тот вечер, когда Ли держал в руках холодное лезвие ножа и рыдал, потому что всё внутри нещадно рушилось. Его спасла любовь, и отныне Тэён — сильный и смелый Босс, управляющий мафией. Ему теперь редко грозят внутренние переживания и терзания, как и Юно, потому что они есть друг у друга. У Донхёка же ситуация другая. И он, Джэхён, думает, что если к омеге никто не явится — тот просто умрёт. Не побоится.

***

      К вечеру Донхёк вынужден обратно переться в огромное здание дома их мафиозной семьи. Тэён созывает к себе всех, потому что у них готовится громкий план по прессу мафии Ким. К счастью, Босс перенял настроение Хёка отомстить им за покушение на их территорию. Вот только если альфа хочет отомстить лишь за задания, то в омеге кипит злость и обида на прошлое, которая так и душит, попутно шепча на ухо — им должен прийти конец, как однажды он пришёл Донхёку.       В небольшом зале за круглым столом собрались абсолютно все. Омега пересчитывает их взглядом, а потом садится между Джемином и Ченлэ. Взгляд устремляется на Тэёна — тот с Тэилем смотрят в ноутбук и о чём-то не громко разговаривают. Если Донхёк прислушается, то определённо услышит, о чём альфы беседуют, но пока что ему не интересно. Он ждёт заданий и приказов. — Все на месте? Прекрасно, — наконец-то подаёт голос Босс и выпрямляется в спине. — Разузнать хоть что-то о мафии Ким было немного труднее — у них защита и хакеры немного прокачали себя. Тем не менее, кое-что нам добыть удалось.       В зале на длительные несколько секунд зависает тишина. Донхёк проходится взглядом — каждый из присутствующих полностью серьезен и ожидает своей участи, ведь если собрали всех, то для каждого есть работа. И, кажется, только в Хёке горят озорные огоньки в глазах — он хочет убивать. Воспоминания о прошлом до сих пор дерутся злыми кошками на душе. Их бы не стоит подпитывать агрессией, но у омеги не получается. — Для начала, сталкеры, — обращается альфа, и три пары заинтересованных глаз впиваются в Босса. — За некоторыми вам стоит проследить. Джемин, — обращается, и омега сразу же кивает, показывая, что он внимательно слушает. — Твоя цель — Ли Джено. Альфе двадцать пять лет, пахнет горькой мятой, — на секунду Донхёк теряется, не понимая, зачем Тэён уточняет запах, но позже до него доходит. — Он киллер и наркобарон мафии Ким. Твоя задача — следить за ним на заданиях, некоторые из них мы раздобыли. Себя ты никак выдать не должен.       Тэён вручает Джемину некоторые бумаги, с которыми тот сразу быстро знакомится. Донхёк бросает лишь короткий взгляд туда, а позже вздыхает. Это будет сложно, так на ухо шепчет разум. Но главное, что Хёк не боится. А если кто-то будет готов предать собственную мафию, нарушив приказ, омега не побрезгует сломать кому-то ноги. Вряд ли, конечно, кто-то захочет подружиться с Кимами, но одна из кошек, что сидят глубоко в душе, тихо об этом рычит омеге. — Чону, твоя цель — Вон Юкхэй, так же известный, как Лукас, — говорит следующее Тэён. — Одногодка Джено, пахнет нарциссами. Занимает должность киллера и сталкера. Твоя задача такая же, как у Джемина — следить за ним. — У нас не возникнут трудности с тем, что он — тоже сталкер? — голос подаёт Ченлэ, бросая в Тэёна резкий взгляд. На это ему отвечает совсем не Босс. — Не думаю, что они настолько же умны, чтобы следить за нами, — тянет незаинтересованно Донхёк, привлекая к себе вопросительные взгляды. Омега хитро улыбается. — Ну, в плане, они ведь на наше покусились? Возможно, кто-то из них лишь догадывается, что мы берём их на мушку, но вряд ли они будут делать это в ответ. Таких совпадений не бывает.       Тишина звонко ударяется о стены комнаты и взлетает выше, к светлому потолку. Слова Донхёка заставляют каждого задуматься. Омега на это закатывает глаза и упирается локтями в стол, потому что, ну, как-то неинтересно. Пока ему не дают никаких заданий — не интересно. Внутри всё только алым цветом бушует, требуя своего. Мести. — Дальше, — тянет Тэён, игнорируя слова младшего. — Ренджун, ты будешь следить за Пак Джисоном. Ему двадцать три, пахнет он ночным костром, альфа, сталкер. Проблем быть не должно — мы проверили задания, ничто не намекает на то, что они тоже будут за нами охотиться.       Теперь свои документы о жертве принимает Хуан, начиная их сразу рассматривать. Пока Тэён раздаёт другим задания, называя некоторые имена, Донхёк хмурится. Голову омеги заполняют некоторые мысли. Они, конечно, не особо важны, но почему-то заставляют Ли задуматься. Не на долго, но всё же. — У них так много альф, — тянет, чуть позже, Джемин. — Всех талантливых омег в сфере нелегального бизнеса под своё крыло взяли мы, — отвечает мягко Юно и чуть улыбается.       Тэён называет всем остальным имена и характеристики, а так же их задания. Всё это пока что мастерски обходит стороной самого Донхёка, который верной псиной ждёт своего приказа. Он внимает каждое слово, потому что врагов нужно знать в лицо, однако сердце ни разу не ухает. До тех пор, когда альфа не называет одно единственное имя.       Минхён. От него по телу Донхёка проходятся мурашки, а воспоминания снова накрывают с головой. Это не мешает ему слушать о том, кем является его давний друг, но сильно бьёт по сознанию. В комнате от чего-то становится душно, и омега отсчитывает минуты до конца этого треклятого собрания. Что-то его немилосердно душит, душит, душит.       Маленькие, сказочные картинки из детства проносятся в голове у омеги. Вспоминать их — одно удовольствие. Но лишь до того времени, пока они не перерастают во что-то немного старше. Словно на фотоплёнке перед глазами Донхёка проносятся года служения в мафии Ким, а еще Минхён. От него не уйти. Он есть на каждом изображении, всегда смотрит на него, Донхёка, улыбаясь, не сводит глаз. Тепло вперемешку с болью заполняют нутро омеги, и от этого хочется выть. Контраст настолько сильный, что разодрать бы себя изнутри — и это не до конца поможет. Уже проще всего умереть.       Донхёк срывается с места самый первый, как только объявляют конец задания. Он что-то нелепо шутит на вопросительные взгляды в его сторону, наигранно, но так искусно смеётся, после чего вылетает из комнаты, быстрым шагом направляясь на выход. Внезапна боль жгучим горячим металлом льётся по венам. Воспоминания бьют, словно взрывающие гранаты. Взрывающие внутри. Там, где всё и так наспех сшитыми нитями еле держится.       Машина с рёвом заводится и омега поспешно выезжает из территории их дома. Несётся по трассе, не думая больше ни о чем, кроме того, от чего же так внутри больно. Хватает только одного имени, чтобы всё перевернулось яростным ураганом и заставило омегу ощущать, как глаза щиплет от солёных слёз. — Почему, — тихо, как мантру, шепчет Донхёк. — Почему, почему, почему? Почему мне так плохо… почему именно твоё имя? Из семи миллиардов людей и судеб, почему мне досталось именно это?       Чёрный автомобиль заезжает глубоко в забытый богами лес. Останавливается не так далеко от еле виднеющейся тропинки, на которую поспешно выбегает Донхёк. Несётся вглубь, не пытаясь запомнить дорогу обратно — им движут чувства. И их бы укротить, успокоить бы весь океан, что буйствует внутри, но так сразу, почему-то, не получается. С каждым словом о Минхёне его будто ломает все сильнее и сильнее, и даже страшно представить, что будет следующий раз.       Голубая гладь озёрной воды встречает Донхёка тишиной. Омега садится у широкого дуба и опирается спиной о толстый ствол. Больно бьётся затылком о дерево и прикрывает глаза, выравнивая своё дыхание. Нужно взять себя в руки, нужно контролировать мозг и эмоции, чувства. Это тяжело, но раньше ведь ему ничего не мешало? Он должен, это ведь его призвание — скрываться за такими стальными масками, что ни один гранатомёт не пробьёт, чтобы увидеть настоящее нутро хрупкого омеги. Донхёк должен снова возрастить металлическую стену. Отделить себя от боли. Хоть это и тяжело, но раньше получалось, и сейчас, непременно, тоже должно.

***

      С самого утра в комнату к Донхёку ломится Чону, и омега уже жалеет, что не удосужился ночью закрыть дверь на замок. Ким подлетает к нему и радостно о чём-то щебечет — Хёк слышит, но разобрать не может, так как всё еще покоится в руках Морфея. Чону это знатно напрягает, поэтому альфа с абсолютно добрым лицом выливает невесть откуда взявшуюся воду в лицо парню. — Ты чего творишь? — резко кричит Донхёк, подрываясь с влажной постели и вскакивая на холодный пол голыми ступнями. — О, ты хотя бы проснулся, — улыбается ему невинно Чону. У Донхёка же в глазах черти пляшут, да такие, что тот готов прямо в эту же секунду убить. — Ты же, вроде как, тоже хакер. Я хочу у тебя попросить, чтобы ты раздобыл чуть больше информации о том Лукасе для меня.       Донхёк бубнит максимально злостно и недовольно, пока снимает с себя мокрые тряпки, заменяя их сухой тренировочной одеждой — омега просто привык в ней ходить, чувствует себя комфортнее. Чону точного ответа не слышит, но сразу радостно хлопает в ладоши и говорит солнечно «спасибо», не оставляя младшему никакого выбора. Сделать это, всё-таки, придётся.       Компьютер Хёка весьма массивный, а еще достаточно мощный. Его бы в руки какого-нибудь среднестатистического подростка, что в игры залипает с утра до ночи, и счастью не было бы предела. Но Донхёк на данный момент далеко не любитель всяких видеоигр, и эта огромная махина ему служит для хакерства. Взломать различные сайты или обойти всяческую защиту — самое то, проще простого.       Пока происходит загрузка, Донхёк позволяет себе на секунду утонуть в мыслях. Думает о том, что, наверное, будь он обычным человеком — любил бы видеоигры точно так же, как и все. Всякие бродилки и приключения с ноткой фантастики, где у тебя сказочный герой с такими же силами. Различные шутеры, придуманные для тех, кто хочет не путешествовать по выдуманным мирам, а соревноваться. Вряд ли те, кто играют в подобнее, хотят по-настоящему убивать. Игроки об этом даже не думают, в то время, как Донхёк этим просто живёт. Бесповоротно влип в то, во что бы никогда и ни за что не захотел бы добровольно. И выбраться из этого теперь тяжелее всего.       Со стороны компьютера исходит тихий звук, что оповещает об его загрузке, и омега встряхивает головой. Взращивает в голове барьер от глупых и ненужных мыслей, потому что сосредоточиться сейчас нужно на совершенно другом деле. Хакерство. Донхёку на это времени уходит не так много. Найти информацию — не тяжело, тяжелее будет именно защита мафиозных социальных сетей. Донхёку получается всего на две секунды это сделать, после чего сайт снова выкидывает. Но омеге хватает — пару ловких движений пальцами и несколько снимков экрана, и вот, у него уже есть всё то, о чём просили.       Донхёк Чону находит около зала для тренировок. Он стоит там с Тэном, болтает о чём-то столь неважном, что Хёк считает это за пустую трату времени. Омега подходит ближе и суёт уже распечатанные скриншоты в ладони альфы, и Чону ему только улыбается. Чужая рука зарывается в пушистые волосы, и Донхёк, позволяя себе на секунду расслабиться, улыбается. — Тебе лучше, когда ты улыбаешься, — смеётся Тэн, наблюдая за этой картиной. Потом же он обращается к альфе: — Ну, удачи тебе с заданием. — Спасибо, — отвечает своим милым голоском Чону и отстраняется от Донхёка. Альфа стремительно движется на выход, чувствуя, как двое омег провожают его взглядом.       Следить за Лукасом, вообще-то, не так тяжело. Чону твердит себе это в первый день. Тот чаще выполняет задания на убийства, нежели на сталкерство, и оттого проще. Альфа контролирует каждое движение Юкхэя, некоторую информацию записывает, выискивает и вынюхивает разные слабые места противника — в будущем это точно пригодится, если между мафиями откроется война.       В следующие несколько дней Чону всё так же думает, что следить за Лукасом не тяжело — ничего особо не меняется, почти всё рутинно. Даже убийства, их альфа делает всегда одинаково — Киму становится даже скучно наблюдать. Никакого разнообразия или азарта в чужих действиях.       Примерно во вторую неделю появляются некоторые сложности. Чону вроде бы и знает точное расположение и место Лукаса, но, кажется, взглядом его найти не может. Словно тот знает, что за ним следят, и прячется так сильно — ни один сталкер не увидит. Внутри у Кима начинается водоворот из мыслей и догадок. Он много думает, прислушивается к чувствам и эмоциям. Стоит же искать, в чём же здесь подвох?       Паниковать в такой ситуации не стоит — это Чону прекрасно знает. Те, кто связали себя узами с семьями мафий с самого начала свыкаются с тем, что смерть в конце пути нужно принять как должное. Повезёт, если это будет быстро — пуля в лоб и ты на другом свете. И Чону тоже на начале своего пути смирился с тем, что рано или поздно он умрёт. Именно поэтому сейчас альфа не паникует, не волнуется, не боится. Он просто не понимает, что происходит.       У каждого в мафии Ли развиты чувства так, словно они и вправду предки котов. Чону — не исключение. У альфы по позвоночнику проходится липкое чувство, что на него смотрят. Более того — за ним следят. Сталкер. Наверняка такой же сталкер, как и он сам. Чону хмурится и тяжело вздыхает, чувствуя, как желудок на миг подскакивает к горлу. Альфа делает шаг, пытаясь взглядом зацепиться за то место, где должен, по его данным, быть Лукас. Два. Три.       Вместо макушки Лукаса вдалеке Чону упирается взглядом в чужие глаза вблизи. Лицо того так же скрыто маской, на которой — он опускает взгляд ниже — вышит череп быка. И Чону не составляет сложности понять, что на него смотрит Лукас — тот самый, точно такой же сталкер, как и он сам.