Скажи мне правду.

      Донхёк даже не дёргается, когда его рот закрывает чужая, крепкая ладонь, а тело прижимают к холодной глади машины. И когда глаза погружаются в беспросветную тьму от жалкой тряпки, он тоже не возмущается. И когда в салон его запихивают, Донхёк не дёргается. А оправдание тому одно — запах окровавленных роз.       Внутри Донхёка нет противного чувства страха, расползающегося по всему телу, заполняя каждую его частичку. Нет. Значит, что омеге абсолютно ничего не угрожает ни прямо сейчас, ни потом. Он молча сидит на заднем сидении авто, пока машина несётся куда-то далеко на большой скорости. Хёк не видит куда, но знает, что чем дальше от Сеуле — тем лучше для его «похитителя».       Мысли забиваются в угол. В тот самый, где все вдоль и поперёк исписано одним единственным именем. Донхёк, почему-то, уверен, что Минхён ему больно не сделает. Словно чувствует это. Ведь сам омега однажды уже вонзил в чужое сердце нож, и было бы правильно, если бы альфа сделал так в ответ. Но Минхён не собирается, и Донхёк от этого чувствует себя еще хуже.       Кричащая о несправедливости кошка больно царапается на душе, и Хёк никак не может её укротить. Жгучей лавой по венам разносится навязчивое чувство, что Донхёку тоже должно быть больно. Что его так же должны скинуть со скалы в пропасть, оставив там одного и заставив вот так вот выживать. Зализывать раны и молиться Богам, чтобы разбитые вдребезги кости срослись. Донхёк Минхёна так не убивал, но та моральная боль, которую омега причинил ему, вполне себе сравнима со всем этим.       Донхёк, почему-то, никогда не замечал, да и сейчас не замечает, что он тоже страдает. Каждый миллиметр его тела и мозга забиты именем возлюбленного. Каждое утро и каждый вечер все мысли сбегаются только к одному — Минхён. Минхён, Минхён, Минхён. И спусковым крючком стало лишь то, что Донхёк однажды позволил себе вдохнуть чужой запах. А он пробрался в лёгкие и начал прорастать, подобно тем самым колючим розам. Из алого теперь были не только их лепестки — а и кровь, что обливала хрупкое сердце.       Донхёк не думает о том, что он страдает. Он лишь твердит себе изо дня в день, что это его наказание за самую грубую ошибку. Омега думает, что так и нужно — забивать голову, мыслить обо всём этом изо дня в день. Чертовы двадцать четыре часа в сутки. И думает ведь Донхёк именно о том, насколько он противный и ужасный человек, раз подверг Минхёна таким страданиям. От этого хочется только убиться.       Машина тихо останавливается. Открывается передняя дверца, а чуть позже — и по правую сторону от омеги, заставляя выйти из душного салона. Донхёка ведут куда-то на высоту, он чувствует это по бушующему ночному ветру. Органы чувства, что развиты на уровне диких животных, тоже об этом гласят. Глаза всё еще завязаны, и сейчас это мало похоже на похищение, потому что омега не сопротивляется.       Слыша, как шаги отдаляются от него, Хёк тянется к повязке на своём лице. Мягко отдёргивает ткань вниз, разлепляя веки. Они на крыше — хватает секундного взгляда с высоты, чтобы в этом убедиться. Спереди, прямо на краю, сидит Минхён. У Донхёка от этой картины сердце сжимается в болезненном спазме, а лёгкие сводит. Дышать становится тяжелее, потому что вот, Минхён сидит перед ним, полностью безоружен. Он взглядом побитого щенка смотрит на город, но что-то в нём есть такое, чему омега может только позавидовать. Бурлящая на дне зрачков уверенность в своих действиях.       Из губ Донхёка срывается слишком шумный вздох. Омега делает несколько шагов вперёд, слыша, как грубая поверхность под его ботинками издаёт странный хруст. Еще секунда — и он задницей приземляется на место около альфа, правда, сохраняет дистанцию в метр. Донхёк переводит взгляд на Минхёка — у него лицо точно так же, как и у него самого, скрыто маской, — а потом взгляд карих глаза падает вниз, на ночной город.       Слева от омеги чиркает зажигалка. Он не переводит взгляд, но боковым зрением видит, как Минхён снимает маску, зажимает между губами сигарету и устало подкуривает. Донхёк грустно улыбается, чего, конечно, под тёмной тканью не видно. Он не спешит повторять за альфой, оголяя всё своё лицо. Вместо этого он поднимает глаза к небесам, хватаясь за дрожащие в небе звёзды.       Дым с чужих губ растворяется где-то там, куда ветер его вздымает. Всё выше и выше ядовитые белые облака, созданные парнем. Донхёк не знает, что говорить и что делать. Он не знает, зачем здесь находится, но и уходить он не спешит. Чувствует, как Марк хочет с ним поговорить о чём-то, но попросту тянет время. — Знаешь, — когда первое слово срывается с губ альфы, Хёк незамедлительно переводит взгляд на Минхёна. У того глаза от усталости прикрыты, и на секунду омега думает, что это жест доверия. Либо же этот парень настолько профессионал в своём деле, что даже с закрытыми глазами способен убить. — У меня раньше был… друг.       По телу Донхёка проходится стадо кусающих мурашек. Куда-то под футболку залазит холодный поток воздуха, заставляя крупно вздрогнуть. Донхёк знает, к чему альфа ведёт. Знает, о чём Минхён хочет рассказать и поговорить. А оттого становится противно от себя самого. Настолько, что прыгнуть с крыши прямо сейчас кажется единственным спасением и способом попросить прощения. Но он сидит на месте и верно ждёт продолжения.       Это слишком тяжело — ждать своей смерти. А она непременно будет. Слова убивают получше всяких револьверов и винтовок. Ужасное чувство неправильности окутывает с ног до головы, и становится до такой степени страшно, что желудок подпрыгивает к горлу. Его, Донхёка, любимый человек хочет поговорить о нём самом же, об его ошибках. И здесь бы Донхёк предпочёл лучше пулю в лоб. Но приходится лишь ждать, ждать чужих слов. — Семь лет назад он пропал, — говорит Минхён, делая паузу для того, чтобы затянуться крепким табаком сигареты, а позже — выпустить дымку в небо. — Убийственный запах лаванды осел у меня в лёгких и жил со мной всё это время. Я потратил очень много времени на поиски своего друга, но в итоге просто отчаялся.       Донхёк поджимает губы, виновато отводя взгляд на ночной город, пока внутри всё больно взрывается петардами и разносит каждый из органов на маленькие кусочки. Умереть было бы действительно лучшим исходом для омеги прямо сейчас. Всегда так: если люди знают, что от смерти не сбежать, они просят лишь одно — чтобы это произошло быстро. Без мучительно длинных издевательств. Но Донхёку с этим просто не повезло. — И вот, недавно я встретил… тебя, — Минхён переводит на него взгляд, и Донхёк снова и снова распадается на мелкие крупицы. — Никто не пахнет так, как пахнет мой друг — чистая лаванда. Ты первый. Понимаешь?       «Понимаю, » — хочется ответить Донхёку, но он молчит. Смыкает губы и закрывает глаза, в которых начинает предательски щипать. Омега не должен плакать. Его слёзы — обесцененная безделушка, Хёк считает это признаком жалости, но никак не раскаяния. Поэтому он отворачивает голову от альфы. Слишком больно.       Словно жгучий раскалённый метал пускают внутривенно. Сердце обнимается с острыми шипами, и они оставляют на мягкой ткани грубые, кровоточащие царапины. Донхёку хочется выть. Каждой клеточкой тела он ощущает, как Минхён исследует его взглядом. В молчании ищет ответы на свои вопросы. Не находит, но продолжает искать. Продолжает, продолжает, продолжает. Маска Донхёка постепенно опадает на пол, показывая чувства, словно оголённые провода. — Перестань уже избегать меня, — говорит Минхён уже ближе, где-то над ухом. — Донхёк.       Поток воздуха в лёгкие словно перекрывают в секунде. Омега теряется, когда слышит своё имя, сорвавшееся с губ альфы. От этого мурашки вперемешку с дрожью снова накрывают его хрупкое тело. Бледная, исхудавшая рука Донхёка тянется к лицу, медленно срывая с него тканевую маску. Но повернуться к Минхёну и заглянуть в чужие глаза смелости так и не хватает. Донхёк и прежде задыхался очень много раз, но сейчас это ощущается острее. По-новому.       Взгляд омеги врезается в собственные острые колени, а раскрытая ладонь неуверенно тянется к Минхёну. Тот понимает без слов, кладя в неё одну сигарету и зажигалку. Загоревшийся огонь спустя секунду тушится об ветер, из пухлых губ Донхёка срывается полное светлое облако дыма. Оно постепенно растворятся в ночной темноте, и он за этим увлечённо наблюдает.       Вроде становишься старше, голова тяжелеет под грузом мыслей. Сердце чувств не выдержит больше. Организм людей построен крайне удивительно — стоит о чём-то лишь подумать, и человек тут же начинает разлагаться изнутри. Не понимая того, что сам себя добивает, он делает контрольный выстрел в разболевшуюся голову. Люди — самые глупые существа.       У тишины есть свойство убивать. Медленно, но верно завязывать петлю на шее, со временем стягивая её и выбивая из-под хрупких ног табуретки. И это самое страшное — когда так давят, что дышать становится тяжело, а сердце, в попытках продолжать жить, пытается пробить грудную клетку. Волнение показывает себя в виде подпрыгивающего к горлу желудка. — Знаешь, у меня были причины, — так тихо говорит Донхёк, что Минхёну приходится придвинутся чуть ближе и затаить дыхание, лишь бы услышать. — Я думал… что мне будет лучше здесь.       Еще одна затяжка. Омега прикрывает глаза, сейчас уже не смотря ни на дым, что теряется в небе, ни на звёзды на тёмном полотне, что погасли уже давным-давно, но свет своей жизни доносят только сейчас до бренной Земли. Донхёка изнутри разрывает. И чувства подобные никакими словами в точности описать не сможешь. — Но я забыл, как плохо бывает без тебя, — продолжает он, пальцами стряхивая пепел на собственные колени — одежда там пачкается серыми пятнами. — И совсем уж не подумал, что без тебя мне не будет лучше. И не важно, где.       Пока сигарета тлеет в протёртых мозолями пальцах, Донхёк думает о том, что хочет курить еще. Одну за второй, потому что больно. Только ядрёный дым может успокоить, заставить напряжённые нервы хоть на секунду расслабиться. «Хуже уже не будет, » — успокаивает себя омега, снова втягивая в себя яд табака.       Все внутри леденеет от молчания. А Минхён молчит. Ни словечка не выдаёт на чужие фразы, ни одного вздоха, что стал бы для Донхёка спусковым крючком. Ничего. И от этого страшно. Органы сковывает, а чуть позже пожаром расцветает в груди и в глазах. Хёку приходится сильнее жмурится, чтобы слёзы не прорвались сквозь крепкую, взращённую внутри маску.       Донхёк чувствует, как сигарета с его рук слабо вырывается. Он глаз не открывает, потому что болит. Внутри сердце болит, пока он слышит, как Минхён приближается. Ладонь альфы зарывается в мягкие волосы омеги, отбрасывая чёлку назад, а потом спускается ниже, и замирает на впалой щеке Хёка.       Кожа у Минхёна мягкая, и Донхёк не замечает, как уже сам тычется в чужую руку, подобно коту, что ищет ласки. Чувствует, как большим пальцем Ли поглаживает, и от этого на губах появляется дрожащая улыбка. Если всё это — иллюзия и глупый сон, Донхёк хотел бы, что бы он быстрее закончился. А иначе он в этой усладе и умрёт. Сердце не выдержит — разорвется и украсит серое нутро удивительными алыми узорами. — Я не знаю, что произошло и что стало причиной твоего ухода, — тихо шепчет альфа. — Но я готов простить абсолютно всё. Я готов спасти тебя из этого Ада.       На последней фразе Донхёк удивлённо открывает глаза, и в этот момент у него срывает тормоза — лицо умывается солёными слезами. Их водопад скользит по скулам, ударяясь о линию челюсти и срываясь где-то на подбородке. Омега видит перед собой чужие губы, прикрытые в усталости глаза, расслабленные брови.       Поцелуй получается невероятно нежным. Он наполнен самой чистой любовью, такой, которой, кажется, не достоин ни один человек в этом мире, когда-то убивающий других людей. Ни Минхён, ни Донхёк, по мнению общества, любить не могут, но они любят. И прямо сейчас их поцелуй похож на раскинувшиеся за городом спокойные поля, которые ласково щекочут каждого, кто ступит в их земли. Поцелуй, от которого бабочки в животе оживают и вздымают всё выше и выше.       У Донхёка веки медленно закрываются вновь, пока он отвечает. Хрустальные водопады продолжают рассекать линии лица, а плечи тихо дрожат от этого. Грудь замирает, потому что омега дышать забывает совсем. Он старается утонуть, утопиться в чужих губах, пока трясущимися пальцами хватается за одежду на груди альфы.       Сигарета, упавшая не далеко от двух парней, вскоре тухнет. Ветер подхватывает чужие волосы, спутывая их, а после успокаивается: словно уходит и оставляет два истерзанных сердца наедине. Донхёк не может перестать плакать, потому что чувства его не покидают. Он думает о том, что не просто любит Минхёна — он без него жить не может. Всё, что было до этого — пустое существование, не несущее смысла.       Донхёк не сразу осознает, что в порыве истерики он в самые губы альфы шепчет сломленное: — Спасай меня.

***

      Цветок, не успевший расцвести и потянуться лепестками к солнцу, увядает. Опадает на землю, пока стебель слабеет с каждым днём, в конце просто умирая. Сидя на корточках и присматриваясь к этому, Донхёк даже не думает. Ни о чём. В его голове — пустота, да такая, что ею можно просто убивать. Обычный человек не способен не думать вообще ни о чём. Но он, кажется, уже давно не человек.       Неделя. Как много всего и одновременно абсолютно ничего содержится в этом слове. Семь дней болезненных спазмов в сердце. Сто шестьдесят восемь часов на убийство себя внутри. Десять тысяч восемьдесят минут перекрытого воздуха в лёгких. Шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд страданий. Иными словами — Ад. Омеге сложно это всё переживать.       Цела чёртова неделя прошла с того разговора на крыше. Ничего абсолютно не поменялось. Минхён не объявлялся, мафия Ким и вовсе пропала с радаров. Либо же конкретно ему, Донхёку, о них не говорили, что было бы глупо — он один из лучших в городе, не важно, касается это убийства или слежки. Но целых семь дней он не слышит буквально ничего.       Светлые лепестки чернеют и содрогаются от потока ветра. Он загребущими руками забирается под чужую футболку, проходится по бокам и рёбрам. Сорвавшийся с губ тяжелый вздох теряется в этом дуновении. Уголки губ омеги поднимаются в улыбке. В улыбке сломанного человека. Донхёку кажется, что это конец. Его сердце просто вырвали и, выкинув, стоптали в кашицу.       Так удивительно наблюдать, когда человек уже мёртв внутри, но снаружи у него двигается грудная клетка и каждое утро открываются пустые глаза. Каждый, кто наблюдает за Донхёком, просто не может назвать его живым. Он существует, но никак не живёт. Пусть у него и бьётся пульс, пусть у него и сердце всё еще кровь перекачивает, но то, что зовётся «душой» у него давным-давно вырвано. Кажется, словно чужой мозг отключается, а точнее — удаляет всё лишнее в виде эмоций, чувств, ненужных действий. У Донхёка сейчас на уме даже не Минхён — работа, убийства, деньги.       Поднимаясь, омега чувствует, как кровь приливает к затёкшим ногам, а оттого ощущение, словно бёдра просто прокалывают миллионами мелких иголок. Донхёк на это даже никак не реагирует. Даже не жмурится. Просто стоит в ожидании, смотря на тёмно-зелёный лес, что колышется от летнего ветра. — Чего кислый такой? — смеясь, спрашивает подошедший сзади Чону. Ладонь альфы зарывается в чужие волосы, но Донхёк не реагирует. Даже той короткой улыбкой, что раньше обычно всегда расцветала на его лице от таких действий старшего. — Эй, всё нормально? — Да, конечно, — отвечает омега сразу, знав изначально, что у него это спросят. — Не беспокойся.       Рука альфы медленно отрывается от волос Донхёка и опускается. Обеспокоенный и нахмуренный взгляд Чону врезается в серое лицо омеги, на котором ни одна мышца не дрогнула. Ни малейшего намёка на эмоции. Это правда пугающе.       Донхёк больше ничего не говорит. Ни слова. Молча разворачивается на пятках, направляясь ко входу в огромный дом. Пустоту в нём описать просто невозможно. Как ничто можно с чем-то сравнить? Пробел. Пропуск. Опустошение. Покинутое всем и всеми пространство. Пустоту описать невозможно. Можно сказать лишь то, что она человека губит.       Пропадают словно не только желания, но и потребности. Донхёк не хочет есть, не хочет пить, не хочет спать, но и не хочет бодрствовать. В такие моменты страшнее всего, потому что он существует лишь бы существовать. Он не боится жить, не боится умереть. Он не делает ничего, чтобы оставаться в живых, но так же не делает ни чего для того, чтобы умереть. Молча увядает с каждым днём, сам того не замечая.       В чертогах чужого разума не осталось ничего. Даже сейчас, идя по тёмному, пушистому ковру, Донхёк не соображает, что перед ним кто-то стоит. Лишь позже, когда его мягко останавливают за плечи, взгляд поднимается выше и врезается в чужое лицо. Юно. На лице у альфы эмоции не самые позитивные, и с каким-то трудом омеге это удаётся понять.       Щека обжигается ударом, а громкий шлепок ударяется о стены коридора и поднимается к потолку. Бледная кожа в миг краснеет, к ней приливает кровь, и взгляд Донхёка врезается уже в плинтус. Голова повернута в сторону, и это дело секунды, омега осознать толком не успел. Но спустя буквально мгновение до него доходит. Жалко только, что сил на эмоции нет. Даже на их жалкое пародирование и натягивание маски, что раньше он, Донхёк, делал регулярно. Зато вернулась ясность мыслей.       Крепкая и жёсткая рука Юно хватает тонкое запястье омеги, и в следующую тело Донхёка просто тащится за старшим в комнату. Нет, не в комнату Ли, а в комнату альфы. В ней прямо сейчас восседает Тэён, взгляд его выглядит недобрым и обеспокоенным одновременно.       Когда омегу усаживают на диван, у Донхёка возвращается лишь одно чувство — страх. От него желудок подпрыгивает к горлу, а тошнота накрывает с головой, заставляя содрогнуться. Юно опирается о край подоконника, около которого стоит сам Тэён и взглядом исследует своего работника. Он остаётся для омеги лишь Боссом, но, в отличии от других мафий, Тэён о состоянии своих людей часто заботится. — Что за чертовщина с тобой творится, Донхёк? — строго спрашивает старший Ли, и омега только опускает взгляд. Отвечать не хочется. — Если ты не захочешь отвечать добровольно, ты знаешь ведь, что будет только хуже.       А хуже уже не будет, и Донхёк это знает. У него уже нет сердца, что может быть хуже того состояния, в котором он находится сейчас? Да ровно ничего. Скорая смерть — лучший исход. Физические издевательства — плевать. Тем более, Тэён к этому вряд ли придёт. Донхёк, правда, знает, что у его Босса другие способы выкачки информации с людей, и чаще — поиск и давление на болевые точки.       Глаза медленно прикрываются, а с лёгких вырывается тяжелейший вздох. Донхёк мечтает лишь о том, чтобы он был последним, но, кажется, не сегодня. Или, по крайней мере, не сейчас. Омега думает. Не о том, рассказывать или нет, а о том, с чего бы правильнее начать. Ведь если подумать, вся вот эта его история — настолько длинная повесть, так еще и до горьких слёз болит. Может, сейчас, пока он практически ничего не чувствует, это отличная возможность поведать о своём прошлом. А, может, воспоминание всего прошедшего вслух только обострит в Донхёке всё потерявшееся за неделю. — Просто боль, причинённая мне собой же, атрофировала во мне абсолютно всё, все чувства, все эмоции, — начинает омега, и лучше бы он закончил здесь и сейчас. — И всё началось… примерно лет с пяти?       И Донхёк, явно не ошибившись, двухчасовой беседой о своём прошлом возрождает в себе всё то, что зовётся живым. Чувства, а точнее — боль. Она снова говорит о себе, разносясь по всему телу, заполняя собой голову и подсознание. Омега думает, что так делает себе только хуже, но знает, что этого не убежать.       Юно и Тэён на протяжении всей этой истории слушают внимательно, Донхёк не них хоть и не смотрит, но чувствует, как у альф сменяется настроение и эмоции. Они, вероятно, могут прочувствовать всё на собственной шкуре. Взглянуть с чужой стороны, заглянуть в чужую жизнь. И, кажется, узнать о прошлом Донхёка было ошибкой и наградой одновременно. Последнее, что омега хочет слышать, так это слова сожаления и прочее. Он в этом абсолютно не нуждается. К счастью, оба альфы это понимают.       Когда Юно хочет раскрыть рот в какой-то подходящей фразе, Донхёк резко вскакивает на ноги и врезается взглядом в пол. Чувствует, как с пушистых ресниц срывается капля. Она разбивается о мягкий ковёр тёмным, мокрым пятном. Не столько воспоминание прошлого вслух, как Минхён поспособствовал возрождению почти умерших внутри чувств. Донхёк, не выдерживая, бегло прощается и покидает чужую комнату, направляясь в свою.       Острые лопатки врезаются в деревянную дверь, что заперта на щеколду, а позже он и вовсе спускается вниз. Усаживается на полу, а угомонить поток слёз не может. Минхён. Донхёк готов разорвать себя от любви к нему. Без него он — буквально ничто. С одними лишь воспоминаниями об альфе — натыканная иголками кукла с выцветшими от солёности глазами. С самим Минхёном — наверняка, самый счастливый на свете человек.       Но прямо сейчас Донхёк один. И без чужой, крепкой ладони он вряд ли из тёмного омута страданий сумеет выбраться.