Скажи мне правду.

      Переступая мелкий ручей воды в один шаг, подошва тяжелых ботинок ломает ссохшиеся ветки на земле. Они временем потрёпаны, в некоторых места успели покрыться мхом. Радостный шум детей разносится по всему густому лесу. В черноте его зелени вряд ли хоть что-то дальше двух деревьев рассмотришь, а громкий смех словно нарушает смертельную тишину здесь. Всё, что можно услышать из звуков природы — тихое урчание речки и ручейков. Больше ничего.       Под ложечкой неприятно ноет, а желудок норовит вырваться наружу от неприятного чувства внутри. Донхёк смотрит себе под ноги, пока идёт позади толпы маленьких, счастливых детишек, потому что смотреть пусть и не в глаза, но на тех, кого самому предстоит убить — паршиво. Особенно зная, что это самые невинные во всём светлом мире души. Но омеге отдали приказ, и он ничего с этим поделать не может.       Где-то спереди идёт Тэн, ведя за собой толпу ребятишек. Он, в отличии от Ли, отлично играет свою роль вожатого: и улыбается детям, и веселит их, и радостно выслушивает их выдуманные сказочные истории. Донхёк так не может — ломается на тысячи и тысячи маленьких осколков. Знает ведь, что ни одна маленькая ножка не сможет оставить свой след на чёрной земле по дороге назад. Потому что назад никто из них не вернётся. Омега знает, что с ними нужно сделать.       Поручать подобное задание омегам — очень и очень большая ошибка. Так получается, что они чаще думают о будущей семейной жизни, они чаще представляют себя в виде родителя, они чаще всего ставят себя на чужое место и думают о том, как бы они сами смогли пережить это. Омеги до чёртиков чувствительны. Пусть сначала Донхёк и бесился, называя это тупыми стереотипами, но сейчас его сердце разрывается на части. Тэна ведь тоже до дрожи в костях пробивает одна лишь мысль о том, что сияющие мечтами детские глаза вот-вот потухнут, и от его же с Донхёком рук.       Сердце сжимается с тисках колючих терний, словно оставляя там глубокие порезы и рубцы — вот до такой степени больно. Дышать тяжело, словно последний кислород хочет уйти к этим невинным детям и продлить им жизнь хоть на немного, на самый маленький миг. Голова кружится, потому что, чёрт подери, морально это не просто тяжело. Это невыносимо. — Когда мы дойдём до лужайки для отдыха, мы сделаем костёр? — тянет одна маленькая омега, хватая Тэна за рукав водолазки. — Ну, чтобы зефир пожарить. — Да, конечно, солнышко, — казалось бы, он отвечает совершенно обычным и ласковым голосом, но Донхёк слышит между строк явный крик о помощи.       Стоит глазам скользнуть выше и врезаться в шоколадные глаза омеги, как Хёк тут же замечает, что за ними петардами взрывается боль, заставляя каждый орган внутри разорваться на мелкие крупицы. Это очень больно — убивать невинных, еще не повидавших жизнь маленький детей. Особенно, когда они так слепо доверяют тебе и так радостно поют о своих мечтах.       Кто-то говорит о том, что хочет побывать на море — Донхёк бы с радостью свозил всех бедных детей этого мира на самый лучший отдых. Кто-то никогда не был в горах — Ли думает о том, что ради блестящий звёздочек в маленьких глазах он бы собственными руками взрастил эти горы для них. Кто-то лишь не громко повествует о том, что хочет на день рождение домашнего питомца, а это бьёт вдвойне. Донхёк бы с радостью подарил крохам и щенков, и котят, и всё, что для их содержания нужно. Правда, есть огромная проблема в реализации — все эти дети уже завтра не проснутся. И больше, в целом, никогда.       Поляна раскрывается перед чужими глазами широким светло-зелёным ковром. Её всё еще окружают немые деревья, которые, в предчувствии большой беды, не способны даже на миллиметр шелохнуться, и ветер тоже не спешит их тревожить. Кажется, сам мир знает о том, что здесь детям суждено умереть, и ничто не хочет помешать их невинным душам вознестись к небесам.       Тэн усаживает детей на пеньки и когда-то давно повалившиеся стволы деревьев. Помогает им снять маленькие рюкзачки, после чего заводит непринуждённую беседу. Донхёк ходит вокруг, словно осматривая местность на её безопасность. По его пятам ходит маленькая девочка. Она молчит, смотрит себе под ножки и просто прогуливается. Кажется, малышка чувствует себя весьма комфортно рядом с омегой. Донхёк тоже чувствовал бы себя комфортно рядом с ней, если бы не было так паршиво, ибо он знает цель своего задания. — Эй, Минни, иди сюда, — зовёт Читтапон, и девочка, что крутится около Донхёка, оборачивается, а после кивает, подбегая к другим детям. «Значит, вот как тебя зовут, — думается Донхёку, пока он не может оторвать пропитанного грустью взгляда от спины убегающей крохи. — Минни… красиво звучит.»       Когда все рассаживаются, чтобы отдохнуть, Донхёк поспешно скрывается в гуще зеленого листья. Достаёт винтовку и разлаживает её для Тэна, что прямо сейчас убаюкивает детей какой-то милой песенкой. А голос у него и правда волшебный. Потом же Хёк достаёт из портупеи два пистолета, на которые медленно, но верно надевает глушители.       Переступить через собственное нехотение и треклятую кошку, что скребётся на душе и ревёт о несправедливости, весьма сложно. Казалось бы, к этому пора привыкнуть — Донхёк на этой же несправедливости вырос. Но что-то, к сожалению, всё еще болезненно ноет внутри, там, под сердцем. Раздирает, пытается быстрее убить изнутри омегу, но не получается. Он всё еще дышит, всё еще держит в недрожащих руках пистолеты и смотрит на засыпающих детей.       Когда вся ребятня дружно отправляется в мир грёз, чувствуя, что они в безопасности со старшими, Тэн медленно встаёт и тихо удаляется в ту сторону, где Донхёк приготовил для него винтовку. Они должны начать ровно через минуту — Ли считает, немо шевеля губами. Когда до тихого сигнала в наушниках остаётся секунд двадцать, Хёк вскидывает оружие и целится.       Голову прошибает слишком странная мысль, и Донхёк спешит её совершить. Он ищет взглядом ту самую девочку, что недавно ходила за ним. Минни. Омега хочет убить её первой просто потому, что она слишком хороша. Кроха не заслуживает видеть весь этот ад. Её блестящие, шоколадные глаза не должны дрожать от страха и проливать слёзы из-за увиденного. Но Ли её не находит. Думает, что она потерялась в толпе спящих детей, и, поэтому, решает забить на это дело.       Первым выстреливает Тэн, пробивая мелкую черепушку какого-то ребёнка насквозь. Донхёк вздрагивает от того, что во всём этом беззвучии алая кровь сгустками остаётся разбрызганной по земле и лежащим рядом еще спящим телам. Он выдыхает и, когда хватка твердеет, делает три выстрела. Один за другим, время незаметно летит, и вот, в живых никого не остаётся. Абсолютно. Поляна устлана трупами.       Дула пистолетов опускаются вниз, и пустой взгляд Хёка врезается в раскинутое перед ним кровавое поле. Гора уснувших вечным сном детей. Самых невинных и чистых душ на всём белом свете. Омега проходится по ним всем глазами, чувствуя, как под сердцем расцветают неприятные чувства.       Страх сковывает в секунде, когда Донхёк взглядом не находит одну определённую девочку, и, обгоняя свои мысли, он оборачивается. Как раз в этот момент маленькая ручка хватается за штанину омеги, а разукрашенные страхом и паникой маленькие глазки смотрят в чужие. Она открывает и закрывает рот, подобно немой рыбе, которая пытается что-то спросить, но звуки просто не льются с её уст.       Поднявшееся в секунде оружие упирается ровно в центр маленького, ровного лба. Донхёк видит, как целые вселенные в чужих, маленьких глазках взрываются, когда он делает выстрел. А после — бездыханно падает хрупкое тело ребёнка.       Секунда.       Две. — Минни, — громкий лай Донхёка разрывает лесную тишину, а слёзы, словно сорвало клапан, выливаются водопадом.       Омега падает на колени, ударяясь ими о мелкие камни и ветки на земле. Он отбрасывает пистолеты, чтобы ладонями как можно мягче и аккуратнее приподнять чужое тело. Она доверяла ему, пускай знала парня и не так много. Зачастую детское сердце не ошибается, выбирая безопасного человека. Но не здесь. Не сегодня. Оно ошиблось. Девочка ходила по следам, потому что чувствовала себя комфортно рядом с ним. Солнечно улыбалась, пока они шли вперёд. Донхёк к ней не успел привязаться, нет. Просто осознание произошедшего разбивает голову в дребезги.       Горло рвёт от тех диких всхлипов, что у него вырываются прямо изнутри. Кажется даже, что это плач души. Надорванный, живой. Крупные капли хрустальных слёз разбиваются о тонкие линии молодого лица, перемазанного в собственной крови. Донхёк думает, что лучше бы его разорвало на тысячи мелких кусков, чем помирали бы маленькие дети.       Сердце болезненно-быстро загоняется, словно пытается пробить грудную клетку омеги и вырваться наружу, — туда, где никто бы не заставлял чувствовать сильнейшую боль. Тонкие руки медленно тянутся к лицу Минни, и Донхёк двумя подушечками пальцев осторожно, мягко прикрывает чужие веки. Под ними — разбитый взгляд, отныне и навечно не живой.       Тэн появляется сзади. Он молча наблюдает, давая омеге время выплакаться, а после осторожно кладёт ладони на чужие плечи и мягко массирует, пытаясь успокоить. Читтапон тоже плакал — Донхёку хватает один раз взглянуть на его раскрасневшиеся глаза, чтобы понять это. Казалось бы, они — убийцы. Те, у кого, по мнению народа, нет ни совести, ни сострадания. У них же у всех просто нет выбора.       Прохладный ветер пробирается под одежду и заставляет вздрогнуть, а мокрые щеки ощущают на себе прохладу острее всего. Когда Донхёк прячет оружие обратно в портупею, он поднимает на Тэна вопросительный взгляд. Ему невыносимо больно, и в голове только один вопрос — зачем же они, всё-таки, сделали это задание? Донхёк знает, прекрасно знает, но жаждет услышать от омеги какие-то другие, более веские причины. — Ты ведь знаешь, — обречённо говорит он, пожимая плечами. — Сделка.       Сделка. Точно. Утро Донхёка ведь началось с того, что их созвал в кабинет Тэён, рассказать что-то важное. И это была новость о том, что им, мафии Ли, нужно объединиться с мафией Ким — по сути с главным врагом. Чтобы доказать свою честность намерений и желание работать мирно, нужно выполнить условие. Тэён попросил что-то не шибко тяжелое, но очень важное. Доён же у них попросил убить детей.       Когда же утром Донхёк бился в истерике и кричал на весь дом «почему, почему, почему», Тэён ему ответил не сразу. Хоть у правления мафии Ким уже далеко не Суман, а Доён — человек из более нового течения и поколения, он всё равно немного, но гуманнее их прошлого Босса, — они всё равно попросили доказать свою преданность тем, что смогут на их глазах убить кого-то за их же жизнь.       Все эти дети — безусловно дети, проживавшие в подвалах мафии Ким. И их убийство — изначально чужое задание. Но его поручили мафии Ли. И вот, прямо здесь и сейчас, Тэн с Донхёком перешагивают через последние маленькие бездыханные тела, направляясь к выходу из леса. За затворками пышной листвы деревьев сейчас прячутся некоторые люди из мафии Ким — они свидетели выполнения этого задания, а так же зачистят после них территорию.       Ноги Донхёка в один момент отказываются идти. Он застывает, переводя дыхание, а после оборачивается, смотря на залившуюся алым поляну через собственное плечо. Это место навсегда запомнится для него, как кладбище, кладбище невинных душ. Очень больно. Такое чувство, что страдает не только сердце, а все органы — жизнь наказывает за жестокие преступления. Вот только Донхёк был бы рад и вовсе не рождаться, чем родиться и жить так. Но теперь он до конца жизни будет своей болью и агонией расплачиваться за совершённые грехи.

***

      Донхёк думал, что больше истерика его врасплох не застигнет. Думал, что после случая в лесу он взрастил достаточно крепкие стены вокруг себя. Но, оказывается, это не так. Омега понимает это, когда, заходя после задания в дом, к нему подбегает Ченлэ и говорит о том, что Тэён всех собирает в зале переговоров. «Нужно обсудить что-то важное, » — молвит Чжон, и Донхёк чувствует, как начинает задыхаться.       Это состояние, когда хочется простой смерти. Слёзы, что не могут сорваться с пушистых ресниц прямо сейчас, оседают где-то в горле, а оттого кислород с большим усилием попадает в организм парня. Донхёк внутри себя мечется с угла в угол, потому что он банально устал. Его гоняют как собаку, то на одно, то на другое задание. На вопрос «почему я?» ответ всегда один и тот же — потому что Донхёк лучший из лучших и в нём никто не сомневается. А хотелось бы, что бы сомневались.       Отдохнуть — единственное желание, которое пробивает омегу насквозь, заполняя организм с ног до головы. И от безысходности всё, что хочется — пулю в лоб, чтобы его никто не потревожил. Но так нельзя, Донхёк знает. На него надеются, Донхёк знает. На него рассчитывают, и он знает. От него требуют слишком много, потому что он — самый доверенный и сильный боец, и Донхёк знает.       Тэн чужое состояние замечает, как и сам Ченлэ, а оттого оба омеги рвутся Донхёка успокоить. Это получается не так быстро и не совсем качественно, потому что, ну, слишком тяжело укротить чувства того, кто поддаваться чужим рукам совсем не хочет. Донхёк не успокаивается, но делает вид, что да.       Тяжелые шаги утопают в мягкости ковра, о светлые стены отбивается лишь ровное дыхание трёх омег. Никто из них сейчас не говорит ни слова, а ситуация этого и не требует. Пока за окном птицы в размеренной песне демонстрируют свои голоса, а ветер им радостно аплодирует зелёными листьями, внутри здания казалось, что здесь слишком душно. До такой степени, словно идут они на смертную казнь.       Массивные двери открываются совсем тихо. Открывается попутно и вид на ту самую комнату, изученную взглядом уже вдоль и поперёк, где за круглым столом собрались все парни. Все, кроме Ренджуна — тот, после ранения в плечо, лежит в больнице. Тэн усаживается где-то сбоку, Ченлэ около него. Донхёк врезается во взгляд Тэёна, и тот немо даёт знать, что его место — слева от Босса. А, значит, дело серьёзное. Только в жизненно-важных случаях его садят совсем близко к главе мафии, и Донхёка от этого явно передёргивает.       Молчание впивается в кожу. Словно царапает, оставляет алые полосы, что адским огнём горят и просят о скорейшей помощи. На деле же ничего нет. Ни малейшего следа. Донхёк пропаливает взглядом профиль Тэёна, который прямо сейчас вместе с Юно смотрит в экран монитора. Кажется, они готовятся сказать то, ради чего всех собрали сейчас. И если они готовятся так долго, Донхёку действительно тяжело предугадать, что сейчас польётся с чужих уст. — Я надеюсь, вы все помните мафию Ким и то, что у нас произошло с ней в кафе, — начинает Тэён. Все послушно кивают. — Мы считали их главными нашими врагами, верно? Но появился кое-кто другой. Мафия, кто является настоящей угрозой не только для города — для всей страны.       У Донхёка брови ломаются в нахмуренном взгляде. Он не понимает. Утром ему и Тэну сказали лишь о том, что по обстоятельствам они должны объединиться с мафией Ким, а оттого и сделку их нужно выполнить. Про то, почему это им нужно — Донхёк не знал. Но до этого момента и подумать не мог, что за этим стоит что-то столь опасное. — Мы вынуждены… объединиться с мафией Ким в общих интересах, — выдыхает, наконец, Тэён, и сразу становится видно, что большинству эта идея не нравится. Тихо и спокойно сидят только Тэн с Донхёком, уже успевшие смириться с мыслью. — Сегодня утром мы выполнили их задание, благодаря которому они верят в чистоту наших намерений. — Сделали ли они что-то в ответ, чтобы доказать это же нам? — возмущение слышится со стороны Чону. У того брови точно так же нахмурены, а руки, сцепившись, покоятся на крепкой груди альфы. — Мы ведь не по приколу это всё делаем? — Да, Чону, они доказали нам свою верность в ответ. Не волнуйся, — спешит его успокоить уже Юно. — У каждой мафии есть негласные правила и устои, верно? Мы стараемся не трогать граждан и не нарушать их покой. Только в самых редких случаях. Только тогда, когда этого действительно требует ситуация. — Мафия Кан — единственные, кто хотели класть огромный болт на всё это, — продолжает Тэён, устало прикрывая глаза на несколько секунд. — Они удосуживаются убивать как и мирных людей, так и тех, кто стабильно поставляет нам товар. Грубо говоря: мафия Кан не просто хочет уничтожить конкурентов — она хочет подчинить себе всю Корею, оставить в живых только «лучшего из лучших», держать под страхом даже правительство.       Продолжать Тэёну не стоит, ибо понимают все. Донхёк шумно вздыхает. Он мягко откидывается на спинку стула и, запрокинув голову назад, прожигает взглядом потолок. Ни у одной мафии в этом мире нет на уме той напетой «чистоты души», что якобы приписывают обычным гражданам. Донхёк это знает. В целом всё это — незаконный бизнес, чаще содержащий в себе даже убийства. Но делается ли мир от этого хуже?       Донхёк, как и вся мафия Ли, убивает таких же плохих людей, как и он сам. Они убивают убийц, и, разве, не делают ли этим они белый свет на чуточку безопаснее? Смерти мирных людей они стараются не допускать, потому что понимают — те ничем не заслужили пулю в лоб. Да и каждый из присутствующих просто-напросто любит Корею. Её, подобно хрупкой, но такой доброй и весёлой девушке, хочется охранять.       Полиция справиться с преступностью на улицах уже давно не может. Их максимум — схватить вора или того, кто кого-то сумел не сильно ударить или избить. Словить настоящего убийцу полиция не может — они боятся. Боятся, а оттого закрывают глаза на все заявления о том, что кто-то кого-то действительно убил. И поэтому этим занимаются чаще всего мафии.       Губа лопает — Донхёк это понимает, когда чувствует на кончике языка металлический вкус. С его лёгких срывается тяжелый и достаточно громкий вздох, после которого взгляд омеги опускается обратно на стол. Все еще молчат, а, значит, выпал омега в свои мысли и не так уж на долго.       Стоит только подумать о чём-то еще, как внимание Донхёка привлекает движение справа от себя. Тэён выпрямляется в спине и весьма громко откашливается, заставляя всех обратить на него внимание. — Так как мы с мафией Ким доказали свою чистоту мыслей друг другу, прямо сейчас они прибыли к нам, — сообщает он, и у Донхёка в этот момент зрачки сужаются до чёрных точек. Они? Мафия Ким? Прибыли сюда? — Так как у нас дом больше, и комнат, как следствие, тоже, во время объединения мафия Ким будет жить и тренироваться бок о бок с нами. И сейчас нам предстоит с ними познакомиться.       Конечная. Донхёку кажется, что остановись его сердце прямо сейчас — было бы прекрасно, очень вовремя. Отправиться на тот свет прежде, чем увидеть Минхёна, ведь после того разговора на крыше омеге страшно. Страшно видеть альфу. Страшно спрашивать, что тот о нём теперь думает. Еще более страшно — слышать любимый запах роз каждый день и потихоньку в нём задыхаться.       Но Донхёку нужно оставаться сдержанным. Каменным, железным. Таким, словно у него нет чувств и эмоций, словно омегой движет одно — правильное выполнение заданий. Убийства. И Донхёк знает, что перед другими новыми парнями он должен выглядеть именно так — бесчувственная машина для убийств, лучшая из мафии Ли. На него надеется не только Тэён — на него надеются, кажется, все.       Воздуха становится значительно меньше, задохнуться сейчас, как кажется, совершенно не сложно. Бросив мимолётный взгляд на окно, Донхёк замечает, что то открыто, а, значит, такое поведение организма сейчас связанно именно с ментальным состоянием. Физически он абсолютно точно в порядке. Просто страх сковывает холодными железными цепями. Внешне же омега этого не показывает ни капли.       Проходит секунд пять, и дверь в комнату открывается, а попутно с ней и Тэён поднимается с места. Все остальные сидят, и это очень удобно — в ином случае было бы затруднительнее осмотреть всех из мафии Ким.       Первым в комнату заходит Доён — Донхёку уже удавалось его видеть раньше, только теперь ни у одного парня в этой комнате лицо не было спрятано за чёрными удушающими масками. Вместе с ним так же врывается терпкий запах коньяка — омега готов поспорить, что это природный запах альфы, и от него, если честно, хочется поморщиться. Но Ли держит себя в руках.       Доён представляется сразу, говоря, что он — Босс мафии Ким, что он владеет огнестрельным и холодным оружием, преимущественно автоматами и револьверами. Дальше парни входят поочерёдно, и Доён их так же поочерёдно представляет, говоря сразу позицию в мафии и о владении оружием.       Пак Джисон пахнет ночным костром, и он, занимая должность сталкера, лучше всего владеет ножами. Ли Джено пропитан запахом мяты, он киллер и наркобарон, снайпер. Со Ёнхо — его же представляют, как Джонни — киллер, вор, сталкер, владеющий пистолетами и ножами, пахнет он морозным утром. Донхёк шумно вздыхает — ему слишком непривычно. Каждый, из вошедших сюда альф, внушает недоверие одним своим видом.       Душа взволнованной птицей трепещет под рёбрами, словно хочет вырваться наружу. Донхёк знает, что скоро в здание должен войти и Минхён, ведь он тоже часть мафии Ким. Омега знает это. Чувствует, что где-то за дверью прячется тот, кто его сердце, может, даже сам того не понимая, забрал целиком и полностью.       Парень с красными волосами входит следующий, вместе с ним и запах кедра. Накамото Юта, занимающий должность киллера и хакера, владеет любым оружием, но с ножами общается не столь хорошо. Вон Юкхэй — он же Лукас, и Донхёк его уже прежде видел, — пахнет нарциссами. Сталкер и убийца, который владеет только огнестрельным оружием, при чём — практически любым.       Когда в комнату вливается запах зелёного чая, Донхёк слабо незаметно вздрагивает — он, кажется, и не знал, что в мафии Ким есть омега. Один единственный, он занимает должность хакера и любит только холодное оружие в любом виде. Дун Сычен. Его так же просят называть Винвином. И он единственный, кого Донхёк бы к себе подпустил.       У Донхёка вид невозмутимый, но внутри он глазами побитого котёнка смотрит в коридор, пытаясь найти одного единственного человека, которого сейчас хочется увидеть. И когда запах кровавых роз вливается в комнату, заглушая все остальные, омега понимает, что то, чего он так сильно хочет и одновременно боится, наступило прямо сейчас. Минхён.       Ли Минхён. Он, как оказывается, занимает должность киллера и вора, владеет любым огнестрельным оружием, преимущественно — винтовки. И Донхёку в этот момент хочется улыбнуться слишком сломлено, но вместо этого он только опускает не выражающий эмоций взгляд в стол до того, как сам альфа решает на него посмотреть.       Тэён начинает рассказывать о своих людях, Донхёк же на несколько минут закрывается от всего мира. Думает о том, насколько же сильно его разрывает от обилия различных эмоций. Любимый запах разрывает лёгкие изнутри, но Донхёку так нравится это чувство. До кружащейся головы и сбитого дыхания нравится эта сладостная боль. Лишь бы так всегда и было. На лучшее он не надеется, потому что знает — не заслужил. — Ли Донхёк, — собственное имя из уст Босса звучит как гром среди ясного неба. Хватает одного взгляда, чтобы омега понял старшего и покорно встал с места. — Лучший из киллеров мафии Ли, владеет практически каждым огнестрельным оружием, неплохо обращается с холодным. Единственный человек, который ни разу не промахнулся.       Донхёк старается не смотреть, но чувствует, как каждый из мафии Ким проходится по нему взглядом. И, кажется, каждый сейчас мысленно проматывает в голове все слова Тэёна. Сильнейший из мафии Ли. Донхёк знает, что о нём думают, но совершенно не имеет понятия, что сейчас творится в голове Минхёна, чей взгляд впивается в омегу и не сходит с него еще долго.

***

      Тренировочный зал у мафии Ли действительно огромный, и то, что к ним прибавился еще десяток человек — вовсе не проблема. Сегодня в обширном здании собрались абсолютно все: даже те, кто обычно тренируется раз в полгода, ибо убийствами чаще всего не занимается и в целом редко прикасается к оружию. Донхёк может только догадываться, почему.       Сейчас напротив скомканных в кучку парей из обоих мафий стоял Тэён и Доён. Ли чуть спереди, видимо, выступая в роли самого главного. Ким же позади, чтобы, в случае чего, успокоить своих людей. Кто знает, как скоро кто-то захочет выставить своё недовольство сотрудничества с другой мафией. — И так, — начинает достаточно громко и холодно Тэён, от чего даже стены здания содрогаются. — Вам уже было сказано, что мафия Кан — огромная угроза, и с этого дня вы все, все поголовно, будете тренироваться, как убийцы.       Донхёк истерично хмыкает. Все. Джемин, которому убивать толком и не приходилось, и который со своим мягким сердцем просто не смог бы этого сделать. Ренджуна, который, пускай, сейчас и не сними, но в будущем его заставят тренироваться. Того самого Ренджуна, который жалел убитых во благо собак. Ченлэ, который горазд только солнечно улыбаться и поддерживать настроение за ужином.       Всех. Всех поголовно будут убивать изнутри, медленно, но верно. Так, как убили уже давным-давно Донхёка. Тэна. Чону. Самого Тэёна и даже Юно. Омеге хочется истерично засмеяться, упасть на пол и долго плакать, потому что он знает, как это больно — убивать и осознавать, что ты убил. Донхёку не хочется, чтобы свет в глазах его еще хоть на каплю невинных друзей угасал, сменялся алой болью. Однако, против правил он не попляшет. Не сможет. — Первую неделю-полторы сталкеры, воры, хакеры — в общем, все те, кто до этого не убивал, вы будете работать со мной и Доёном, — говорит Тэён, пройдясь взглядом по всем парням. — Мы обучим вас главным приёмам стрельбы, владению ножей и удостоверимся в том, что вы хорошо знаете рукопашный бой. Дальше вы будете распределены по парам, чтобы отрабатывать всё это. — Но, извините, Ли Тэён, — слышится где-то сбоку, и Донхёк поспешно переводит взгляд на говорящего. Джено. Это Джено. — Но разве не логичнее будет приставить тех, кто не умеет стрелять, к киллерам? Здесь собраны лучшие из лучших, и если бы каждому убийце в пару дали сталкера или кого-то там еще на обучение, это сильно бы сэкономило время.       Донхёк, как и все присутствующие в этом зале, задумывается, ведь Джено говорит толковые вещи. Если каждый профессиональный киллер будет обучать кого-то, кто от стрельбы совсем далёк, будет намного быстрее, чем двое человек будут пытаться обучить всю толпу сразу. Погонишься за двумя зайцами — ни одного не поймаешь. Тем более, уследить за правильностью выполнения каждого всего-то двум альфам будет очень тяжело.       Тэён хмурится и переводит взгляд на Доёна. Они молчат, но, кажется, что общаются как-то ментально. Сначала кивает один альфа, за ним и второй, словно они за пару секунд успели прийти к общему выводу. И тогда Тэён снова возвращает взгляд на толпу людей. Его взгляд бегает от одного парня к другому, думая, кого и к кому представить в напарники. Донхёк чужое замешательство замечает.       Тех, кто никогда не убивал, оказалось меньше, чем самих киллеров, а оттого некоторые получили в напарники равного по силам человека. Тэён разделил людей так, что в паре получается один человек из мафии Ким, второй — из мафии Ли. Это имеет свой смысл — так можно сблизиться со своими новыми союзниками и узнать их поближе.       К Донхёку приставляют мальчишку, что младше его самого на год. Сталкер, умеющий только драться руками и изрезать тонкую кожу ножами, однако омеге почему-то кажется, что Джисон ни разу к убийствам не прибегал. Уж слишком смазливо и невинно выглядит чужое лицо. Альфа еще и улыбается ему — ужас какой. — Мне так повезло попасть к тебе в напарники, — говорит спокойно Пак, пока плетётся следом за омегой к стойке с разным оружием. — Мы хоть и из разных мафий, но я правда тобой восхищаюсь. — Понятно, — кивает холодно Донхёк. Омеге не хочется раскрывать себя так сразу новым людям, хотя что-то внутри говорило, что некоторым из мафии Ким можно довериться. Конкретно от Джисона так же веяло чем-то тёплым. — Выбирай любой пистолет или револьвер. Постараемся сделать так, чтобы с каждым днём ты усваивал новый вид и модель ружья. Поверь — любое из них можно приручить.       У Джисона в глазах загораются шестигранные звёздочки, когда Донхёк говорит. Создаётся впечатление, что альфе даже неважно что Ли пытается до него донести. Но, тем не менее, Пак устремляет взгляд на стойку с различными пистолетами и думает. Бегает взглядом от одного к другому, скользит по гладкому металлу глазами и пытается разобраться, с чего лучше начать.       Где-то за спиной Донхёк слышит не громкий гул, а чуть погодя — выстрелы. Некоторые уже приступили к работе, а кто-то, как и они сами, еще выбирает со своим напарником оружие. Омега поднимает взгляд к высокому потолку, что прячется в темноте, и слушает сердце. Не смотря на всё происходящее, кошки на него у душе ведут себя спокойно. Что неожиданно. Непривычно.       Ни одного предчувствия беды или чего-то такого, от чего захотелось бы полезть на стены и истошно орать. Всё настолько спокойно, что Донхёк невольно начинает думать о плохом сам. Может, это всё обман вселенной? Или, просто атмосфера располагает к себе, хотя в любой момент может прилететь пуля в спину. Донхёк не знает, от чего в его душе поселяется спокойствие, ведь даже запах Минхёна, что витает в воздухе, не заставляет его сердце болезненно сжиматься.       Донхёк опускает взгляд на Джисона, когда слышит, как одно из орудий снимается с подставки. И вот здесь омега позволяет себе глазами довольно улыбнуться. Пак выбрал «Пустынного орла» — одно из любимых оружий омеги. В голове пролетает ненавязчивая мысль, несущая в себе смысл, по типу «Джисон — свой малый», но Донхёк старается не придавать ей должного внимания.       Они проходят в один из углов огромного помещения, и после время начинает течь с невероятной скоростью, не щадя абсолютно никого. Обучать кого-то, оказывается, весело — вот о чём думает омега. Приятной негой по телу разливается гордость, когда Джисон делает успехи в выстрелах. Сначала попадает в не двигающуюся цель, в её центр, потом ему удаётся попасть в красную точку на механизме, что двигается хаотично.       Пак иногда промахивается, но Донхёк ему ничего не говорит: только мягко кивает, словно давая знак, что он может и должен попробовать еще раз. Эти двое внимания ни на что больше не обращают. Ни на то, что солнце уже давно село, ни на то, что тренировочный зал разрывают десятки шумных выстрелов. Все учатся, и, как видимо, весьма успешно.       В определённый момент воздух в здании пронзает крик, и Донхёк на него реагирует резче, чем нужно. Он сразу запрыгивает на возвышение, чтобы видеть того, от кого издаётся звук, и, не контролируя себя, целится пистолетом в макушку. Кричит Ченлэ, а напротив его наставник — Минхён. И только это заставляет омегу охладить пыл, чуть опустив оружие.       Ченлэ не ранен, вовсе нет. Он просто выглядит раздражённым и усталым. Своим криком он привлекает внимание абсолютно всех. Особенно Боссов двух мафий. Тэён с Доёном сразу подбегают чуть ближе к парням, но останавливаются в некоторых метрах от них. Наблюдают. Как и Донхёк с Джисоном. Как и все в этом зале. — Это не имеет никакого смысла! Абсолютно! — злостно, хотя, скорее, устало на повышенных тонах говорит Ченлэ, норовя выкинуть винтовку в сторону, но хладнокровный взгляд Минхёна его останавливает. — Мне уже плечо болит, зачем так много тренироваться? Разве я не делаю успехи? — На поле битвы ты тоже из-за боли в плече и усталости откинешь оружие в сторону? Тогда, порадуйся, тебе сразу же прилетит в черепушку, — Минхён говорит, в отличии от истеричного омеги, спокойно и тихо, но его слова разносятся по всему залу, ударяются о грубые стены и вздымают к тёмному потолку.       А потом наступает тишина. Молчит каждый присутствующий, ибо чужие слова заставляют серьёзно задуматься. Донхёк, промедлив еще несколько секунд, опускает оружие и вовсе, понимая, что никому не грозит опасность. Тэён с Доёном — он это замечает — только хмуро переглядываются, не зная, что делать и что сказать.       У Ченлэ на глазах, кажется, вот-вот появятся слёзы. Но не из-за обиды или страха перед смертью, о которой заговорил Минхён, а от усталости. Донхёк его сейчас понимает, как никто другой в этом зале. Он и сам множество раз утопал в собственных слезах просто потому, что усталостью был загнан в тупик. И там уже ничего не оставалось, кроме как драть на себе волосы и истошно кричать, в надежде, что вселенная разрешит тебе хотя-бы на секундочку вздремнуть и отдохнуть. Донхёку она так и не разрешила.       В один миг блестящие глаза Чжона поднимаются ввысь, а потом — в секунде врезаются в Донхёка. Омега, не ожидав, мелко вздрагивает и вопросительно вскидывает брови в сторону Ченлэ. Тот немного мнётся, думая над словами, и, кажется, пытается найти в Ли поддержку. Очень зря. — Донхёк, разве нам не пора прекратить тренироваться? Мы занимаемся этим целый день, — говорит громче Ченлэ, и теперь каждый взгляд в этом зале приковывается к другому омеге. Ли продолжает сидеть с невозмутимым видом и с холодом на дне зрачков. — Только ты можешь заставить Боссов дать нам передышку. И ты лучше всех знаешь, как… — Нет, — Донхёк перебивает Ченлэ весьма грубо, но в его взгляде на секунду читается мимолётное, искреннее «прости». Чжон это замечает, поджимая губы. — Мы должны тренироваться. Если мафия Кан — очень опасный для нас противник, мы должны потратить все силы на то, чтобы быть готовыми к их удару или к нападению на них. Тренируйся, или умри на поле битвы.       Ченлэ только резко кивает и опускает взгляд в пол, больно закусывая губу, лишь бы треклятые слёзы не сорвались с пушистых ресниц вниз, на бетонный пол. Донхёку от этого зрелища больно — сердце вот-вот пойдёт по швам и заставит задохнуться, потому что ему, Ченлэ, больно. Донхёк всеми фибрами души не хочет причинять им всем боль, но придётся.       Омега спрыгивает с возвышения, тем самым давая понять, что больше он разговаривать не намерен и что все должны вернуться в прежнему занятию, и идёт туда, где он до этого тренировался с Джисоном. Зал снова разрывается разговорами и выстрелами — всё действительно возвращаются к тренировкам. И Донхёк надеется, что Ченлэ сможет обуздать сейчас свою усталость, а Минхён будет помягче.       Донхёк следующие два часа ведёт себя с Джисоном, как и до этого. Словно не он только что прямым текстом сказал своему почти что брату страшные слова о смерти. Словно не он только что отвернулся от Ченлэ, не дав тому спасение и поддержку, на которую тот омега так надеялся. По крайней мере, так кажется внешне. И пока снаружи Донхёка пробивает спокойствием и холодом, внутри он разрывается на части от бесконечной боли и воет.       Вся его жизнь — сплошная боль. Колющаяся. Жгучая. Адская. Донхёк сначала от неё хотел сбежать, а сейчас же даже и не пытается.

***

      Первыми из зала, кажется, уходят Джено с Джемином. За ними поочерёдно следуют и остальные парни. И совсем вскоре зал пустеет полностью, остаются в нём только Донхёк с Джисоном. Они отрабатывают еще буквально несколько приёмов, после чего собираются и в тишине идут к выходу. Вешают оружия на нужное место, потом омега отворяет массивные двери и выходит в коридор. Джисон движется за ним. Он молчит, но Донхёк чувствует, что у альфы на языке крутится какой-то вопрос. — Говори ты уже. Я тебя не съем, — вдруг говорит Ли, от чего альфа вздрагивает. — Зачем ты так с Ченлэ? — Джисон спрашивает не громко, словно боялся, что это услышит кто-то еще. — Он посмотрел на тебя так, словно ты ему близок. Искал поддержку, а ты… так с ним. — Ченлэ — домашний, слишком домашний. Он не привык работать до упада сил и дрожащих коленей. Не привык стрелять и убивать, — начинает издалека Донхёка всё таким же ровным и спокойным голосом. — Как думаешь, к чему я веду?       Джисон утыкается взглядом в пол, пока следует за омегой, и молча думает. Минута, вторая, третья. Тишина звонко ударяется о стены, отталкивается от них и впивается в тело, словно говоря о том, что разговор, вообще-то, не закончен.       Пока альфа молчит, Донхёк даже ни о чём не думает. Словно все мысли в его голове разом сумели отключиться. Только какие-то мелкие чувства бегали по телу, напоминая о том, что омега еще живой. Создавалось ощущение, что он, Донхёк, просто в миг стал бесчувственным. Хотя, вероятно, его тело и сознание просто вымотались за день тренировок и мысленных терзаний.       Донхёк резко останавливается около двери, и Джисон, задумавшись, слабо врезается в чужую спину. Пак тихо ойкает и быстро отстраняется от омеги, а взглядом скользит вокруг. Он выпал из реальности на несколько минут, пока думал над словами Донхёка и искал чужому поведению оправдание. — Что бы близкого тебе человека уберечь от злого мира, настроенного против тебя, — начинает не громко омега. За его голосом прячутся нотки боли и грусти. Слышит ли их Джисон — не известно. — Нужно всему и вся доказать, что этот человек тебе безразличен, — Донхёк к альфе лицом больше даже не оборачивается. Каждый по-своему может понять эти слова, и омега надеется лишь на здравость мышления Пака. — За этой дверью твоя комната. Там есть ванная и одежда. Кухня этажом ниже. Спокойной ночи.