Скажи мне правду.

      Лязг металла раздаётся эхом по всему зданию, разбивается о голые стены и вздымает выше, к потолку. Обстановка действительно жуткая, и порой здраво мыслить становится весьма затруднительной задачей. Прицел винтовки медленно скользит по всему периметру, что-то проверяя, но ни к чему так и не цепляется.       Здесь холодно. Не смотря на плотно запечатанные двери и окна, прохладный ночной воздух проникает сквозь тонкие щелки досок крыши и заставляет содрогнуться в миллионный раз. Джисон не понимает, почему именно его послали на такое весьма важное задание, ведь он совсем недавно начал осваивать оружие и стрельбу. Со сталкерством он знаком давно — спору нет, но если ему предстоит сегодня совершить первое убийство — он не сможет.       Утехой является только сидящий недалеко Чону, являясь напарником младшего. Бросая на альфу мимолётный взгляд, Джисон замечает, что тот абсолютно спокоен. У него не дрожат пальцы, не сбивается дыхание от страха, и сердце уж точно не пытается болезненно вырваться наружу от переживаний.       Ветер пробивает, кажется, насквозь. Ощущение, словно хрупкие кости под кожей тоже начинают трястись от холода. Донхёк предупреждал — на такие задания нужно одеваться теплее, но Джисон, почему-то, проигнорировал. Он думал, что холод давным-давно поселился у него внутри. Как же оказалось — нет.       Когда в здании разносится первый топот, не испугаться неопытному убийце очень тяжело. Прицел опускается ниже, замечая, как высокий человек медленно приближается к прикованному цепями парнишке у стены. Револьвер в его руках вращается вокруг пальца, а на лице играет хитрая улыбка. «Убийственная,» — думается Джисону. — И занесло же тебя сюда, — Пак готов поклясться, что настолько грубый и хриплый голос он слышит впервые. Человек, говорящий это, крепко хватается за своё оружие, и Джисон невольно напрягается. — Родители не говорили, что не стоит влезать в чужие дела? — Я… я не хотел. Извините меня, — парень, прикованный к стене металлическими оковами, говорит очень тихо, и вместе со своим голосом он содрогается. Так, словно с каждой секундой его бьют обжигающей плетью. — Я правда никому не скажу, только отпустите. — Отпустить? Серьёзно, — мужчина начинает громко и истошно смеяться. Натянуто и пропитано ядом до тошноты. — Ты и правда думаешь, что от семейства Кан так легко уйти? Наивное дитя. За четырнадцать лет жизни так и не понял смысла?       Брови хмуро ломаются, а спустя мгновение Джисона словно пробивает током. Он скользит прицелом винтовки в прикованному мальчишке и вдруг теряется. Тот ведь действительно ребёнок, а по скудному, худому телосложению Пак не боится предположить — перед ними маленький омега.       У того белоснежные, наверняка жёсткие от ядрёной краски, волосы мягко прилизаны назад, а на глазах виднеются остатки макияжа персикового цвета. В карих, тёмных глазах штормом плескается страх и ужас. Джисон не может понять, что такого серьёзного мог сделать целой мафии Кан невинный ребёнок. — Не стоило тебе тогда убегать оттуда. Умер бы сразу, а сейчас страдаешь только, — совершенно бесчувственно тянет мужчина, наводя дуло револьвера на чужую макушку. — Судьба предназначила для тебя смерть в том магазинчике, но ты, резвая крыса, сумел ускользнуть. — Я не собирался никому говорить об этом! Я никому не сказал! Пощадите, — парнишка начинает дёргаться, словно надеется ещё вырваться из лап смерти живым. Однако пуля пробивает чужой череп раньше, чем успевает закончиться предложение.       Алая кровь брызгами разрисовывает серую стену позади бездыханного тела. Лицо парня украшается тёмными потёками, а сгустки путаются в светлых волосах. Мерзкий запах распространяется по всему зданию за считаные секунды. Джисон впервые увидел воплощение слова «смерть», и от этого в дрожащих глазах застывает блестящими слезами страх.       Обернувшийся на него Чону что-то шепотом говорит. Приказывает, если быть точнее. Но Джисон не слышит. Его словно в ледяную воду окунули и заставили там жить. И холодно везде, кроме щек, по которым стекают хрупкие, разгорячённые капли. Громоздкое сердце альфы сжалось до дичайшей боли.       Джисон знал. Знал, что когда впервые видишь убийство — мир переворачивается с ног на голову. Знал, что к такому нужно подготовиться, иначе истошным криком ты разорвёшь не только воздух, но и горло. Знал, но, почему-то, не подготовился к этому как следует. А теперь кажется, что всё в глазах вдруг посерело, и видно только светящиеся алым следы по всему зданию. Слышится словно только запах крови, смешанный с порохом.       Разрезавший вновь воздух выстрел заставляет альфу отпрянуть от винтовки и вжаться в угол между стеной и косой крышей. В заполненных ужасом глазах Джисона появляется ещё больше тёмно-красных отметок. Кажется, что они украшают всё. Что не только две стены и пол обрамлены кровью, а всё пространство, что в воздухе эта самая кровь летает. — Джисон, мать твою! — громко ругается Чону. Он подлетает к младшему и хватает за ворот, не забыв прихватить и оружие. — Какого чёрта ты творишь?       А Джисон не знает. Он немо открывает губы, словно рыба, не умевшая говорить совсем. Старший на чужом лице замечает абсолютно всё. Каждую эмоцию. Каждое чувство. Джисон сейчас пропитан страхом, а Чону хочет волком выть от такого напарника.

***

      Опираясь о стену, Донхёк молча наблюдает за тем, как Джисона отчитывают Чону, Доён и Тэён, а остальные, вжав голову в плечи, смотрят в круглый стол перед собой. Ругать того, кто впервые увидел смерть и её сущность — глупо, думается омеге. Ведь каждый присутствующий в этом здании, если убивал, то точно ощущал то же самое.       У Джисона с красных глаз не сходят солёные слёзы, и на дне зрачков Донхёк замечает, как внутри младшего ад переворачивается, пуская по венам жгучий огонь. Омега видит, как тот безбожно трясется. И он явно не прогадает, предположив, что Джисон сейчас думает только о том, как бы скорее умереть самому. — Довольно, — пробивающим до страха холодным голосом вдруг молвит Донхёк. — Ты из себя что возомнил? Ты нам рты затыкать будешь? — раздражённым криком отвечает ему Доён, не привыкший к тому, что его люди — почти что простые подопечные — могут раздавать приказы. — Еще два громких слова в сторону Джисона, и вы не заметите, как потеряете одного своего человека, — спокойно объясняет он, врезаясь устрашающим взглядом к глаза Босса мафии Ким. Тот сразу затыкается. — Вы подготовили юное тело к бою, но занимались ли Вы подготовкой его разума к этому? Или решили действовать так, как делал это Суман?       Напрягается не только Доён с Тэёном, но и все, кто находится в этом здании. Донхёк чувствует, как в него врезаются десятки взглядов. Одни — напуганные непониманием, вторые — пропитанные злостью. Однако и кое-что еще омега ощущал, и этот взгляд исходил от Минхёна — уважающий и тёплый. Ему бы сейчас улыбнуться в ответ, но Донхёк знает, что от него ждут объяснений. — Ломать людей ментально. Не заботиться о них. Кидать на произвол судьбы и нервной системы. Выживет — молодец, не выживет — слабак. Так Вы хотите делать, Доён? Как мразь, — сухо выплёвывает Донхёк, и на его лице ни мышцы не содрогается, когда в руках напротив тёмное дуло пистолета смотрит ему меж бровей.       Тэн с Чону дёргается, но их останавливает Тэён. Тот руку вбрасывает, заставляя оставаться на местах, и наблюдает за происходящим. Он сам напряжён до предела из-за создавшейся ситуации, но молчит. Бездействует. Знает, что монологу Донхёка мешать не стоит. Ведь лишь один Донхёк горазд свернуть чужую натуру. Омега вообще кажется могущественнее всех в этом огромном доме.       Сам же Донхёк умереть не боится, ибо знает, что это его постигнет не скоро. Омега знает, что за совершенные грехи он получает самое болезненное наказание — долгую жизнь с прицепом сводящих с ума мыслей. И эта черта в нём пугает абсолютно каждого сейчас. Особенно беспокойным страхом наполняются глаза Минхёна, который, кажется, в любую секунду готов подорваться с места и прикрыть его своим телом.       Доён делает вид, что он твёрд в своих действиях, и всё свои эмоции прячет под стальным замком. Но Донхёк его видит прекрасно. Как открытую книгу. Поэтому он тихо выдыхает, продолжая взглядом прожигать альфу, и тянет паузу, прежде чем продолжить. — Молодому и невинному уму сейчас нужен отдых, — тянет омега медленно, но до такой степени серьёзно, что от чужих слов бы закрыться сейчас. — Иначе Джисон умрёт, я уже говорил. И Вы, конечно, можете довести сейчас его до суицида, убив и меня за ясность слов, но спросите сами себя, будет ли от этого прок. Потерять двух бойцов в той самой войне с мафией Кан — звучит сексуально, согласитесь? — Донхёк, — рявкает на омегу Юно, шумно выдохнув, и тот, вскинув невинно брови, замолкает.       Пистолет опускается стремительно, быстро прячась в портупею на теле. Джисона перестаёт трясти, и Донхёк каждой клеточкой тела чувствует свою оплошность — он дал младшему надежду. Теперь тот наверняка будет чувствовать к омеге хоть и небольшую, но привязанность, и, скорее всего, чувство защищенности. Ведь Донхёк является единственным человеком, кто за него сейчас заступился.       Тэён шумно выдыхает и, рассказав план действий, позволяет всем уйти по комнатам. С Джисоном плетётся Ченлэ, намереваясь альфу успокоить, а следом за ними уходят из комнаты большинство. Донхёк переводит взгляд в окно, думая, что Доён с Тэёном захотят лично поговорить с ним, но и те вскоре исчезают из комнатушки. И всё, что в ней остаётся — запах окровавленных роз, смешавшийся с лавандой.       Боковым зрением омеге не тяжело заметить, как Минхён тихо поднимается с места и бесшумно ступает к нему. Тягуче медленно приближается, но чужой запах наоборот — стремительно пробирается к Донхёку в лёгкие и словно колет изнутри. Царапает, заставляя сердце бешено загнаться. Но Донхёку нравится. Умереть он готов только так.       Между телами остаётся сантиметров двадцать, но между сердцами, кажется, ни единого. Донхёк словно чувствует, как медленно и спокойно бьётся чужое сердце, а потом прислушивается к своему, что ударами отбивается даже в ушах. Чувствами пробивает изнутри, но омега держится. Не позволяет хрупкой платине сейчас разрушиться и показать себя настоящего. — Война с мафией Кан будет действительно тяжелой, — говорит тихо и хрипло Минхён, разглядывая лицо омеги с такой нежностью, что в ней бы только утонуть. В глазах у альфы мешаются громкие чувства, и ему даже не стоит в открытую говорить о них, чтобы Донхёк услышал. — Я надеюсь, что ты будешь в порядке не смотря ни на что.       «Я волнуюсь,» — так и остаётся лишь в голове у альфы, но Донхёк словно понимает это. А потом его лицо ломается в болезненной улыбке, а глаза сужаются совсем немного. Минхён надеется, что он, Донхёк, будет в порядке. В порядке. В порядке.       Голову прошибает горстью тяжелых мыслей. Словно мозги размазывает по стенке, Донхёку до невозможности больно сейчас. Кто-то всё-таки надеется, что он будет в порядке, но когда? В тот момент, когда у него уже ничего не может быть в порядке? Когда вместо сердца — кровавая тряпка, а душа силами сшита вместе, лишь бы не распалась вот-вот? Омега уже давно не здоров морально, а оттого у него не может быть всё хорошо.       Шумный вздох разрезает взросшую между ними тишину, и Донхёк прикрывает глаза. Минхён мягко кладёт ладонь на чужое плечо, но омега сразу его скидывает, потому что знает — от телесного контакта с альфой он пойдёт по швам. Распадётся, как кукла, и утопится в собственных слезах. — Я уже давно не в порядке, Минхён, — тихо, сломано шепчет он в ответ. — Поэтому ни на что не надейся. — Я хочу, чтобы ты жил, — отвечает он, наблюдая, как Донхёк поджимает губы и, выскользнув из-под него, идёт к выходу из комнаты. — И я буду тебя защищать.

***

      Выбираться на улицу жарким летним днём подобно наказанию, особенно, если нужно тренироваться. Зелёная листва на ветвях деревьев даже не колышется, что говорит об полном отсутствии какого-либо ветра. Птицы, умолкнув, сидят в своих гнёздах. Тишина, которой будет завидовать любой уставший человек.       Донхёк наполняет барабан оружия патронами, еще несколько берёт с собой в мешочки на портупее, после чего стремительно движется сквозь всё более к лесу с левой стороны. Ему там спокойнее, вдалеке от десятка душ.       Местность звучит громкими выстрелами и, иногда, тихими разговорами между ними. За прошедшую неделю многие, кто попадать в цель до этого не умел, сейчас делают это очень искусно, главное — правильно. Омега изредка бросает на стоящих вдалеке людей взгляды и мысленно ухмыляется. Они молодцы. Самому Донхёку в своё время понадобились уйма тренировок, чтобы попасть ровно в красных кружок на двигающейся мишени.       Время летит беспощадно, не давая никому заметить то, что солнце уже медленно приближается к горизонту, а верхушки деревьев его смело прикрывают. Температура спадает, но когда трудишься в поте лица — это не совсем заметно. Донхёк перезаряжает пистолет новыми патронами и, целясь, выбивает несколько мишеней вдалеке.       Когда с дерева, под которым он стоит, срываются несколько мелких птиц, улетая подальше от территории дома мафии, Донхёк заметно напрягается. Он, остановившись и затаив дыхание, переводит взгляд на громоздкое здание и щурится. Что-то внутри него обеспокоенно трепещется, давая знак об опасности. Разбросанные по всей территории люди из мафии Ли тоже это чувствуют — омега замечает по сосредоточенным взглядам парней.       Тэён, умолкнув, машет рукой, подзывая к себе тех, кто находился ближе к дому. И все, не спрашивая, спешат оттуда уйти. Донхёк задерживает дыхание, когда красная кнопка «опасно» в его голове загорается красным. Что-то не так. Что-то определённо не так.       Улетевшие птицы и всё ещё молчаливые деревья теперь звучат не как тихое место для отдыха ушей, а как затишье перед бурей. Омега поджимает губы, делает несколько шагов назад и пристально смотрит. Пытается разглядеть в глади стен дома то, что могло бы вызвать такое беспокойство у всех внутри. Но долго смотреть не приходится.       Яркая алая вспышка и громкий звук бьют по всем органам. Ударная волна отбивает более слабых на пол, но Донхёк держится на ногах. Зрачки сужаются до мелких точек, почти незаметных в тёмно-коричневой радужке, когда до него доходит — их обитель взорвали. Полностью, не оставив даже и щепки от массивных стен. — Вон отсюда! — Тэён кричит истошно, и это подпитывает в нём, Донхёке, ещё больший страх. Такого быть не должно.       Воздух разрывается сотней выстрелов, когда парни прячутся в гуще лесов, и стреляют сейчас далеко не они сами. Люди, что движутся со стороны горящего дома, бегут им вслед, намереваясь убить. Красные, горячие языки пламени раскидываются на стоящие близ деревья, и только тогда до Донхёка доходит, что отсюда нужно бежать. Ведь он один, как вкопанный, до сих пор стоит и смотрит на то, как уничтожается всё. Годы их жизни в этом здании, поселившаяся там какая-никакая атмосфера.       За запястье хватают сильно. Там останутся синяки. Омега чувствует, как его стремительно тащат в лес — туда, куда все уже успели убежать. Развернувшись, он замечает Минхёна. Злющего и напуганного до чёртиков, но первого в нём намного больше. Донхёк это видит. — Ты, — агрессивно рычит альфа, пока они бегут под шумом выстрелов и вспышек огня. — Бестолковый кот! Ты стоял и ждал, пока тебя к чертям собачьим убьют?       Минхён знает, что символ мафии Ли — кошкин череп, а оттого Донхёк его сравнению не удивляется. Провести грань не так тяжело: часто коты погибают под чьими-то колёсами именно из-за того, что страх их парализует и не даёт убежать. Остаётся только стоять и смотреть смерти в лицо. Донхёк себя только что так и вёл. И это ужасает.       Мысль о том, что ты больше никогда не вдохнёшь свежего воздуха и не увидишь перед глазами яркий мир, никогда его не пугала. Отчего же тогда он сейчас так боится? Почему из блестящих глаз омеги норовят вырваться опаляющие кожу слёзы? Донхёк не знает.       За несколько лет жизни Донхёк привык ко многому: к убийствам, к запаху крови и его виду, что присущий этому действу, к бомбам и взрывам, что происходят вдалеке, и, само собой, к тому, что предвестником этой беды и смерти он является сам. Омега пытается утешить себя этой мыслью, ведь сейчас ничего нового и страшного для него нет. Он множество раз был под прицелом, что готовился забрать его жизнь. Просто каждый раз умудрялся смерти избежать. А сейчас даже не пытался.       У Минхёна закипает кровь. Донхёк, чувствующий ауру альфы, сжимается в маленький комочек, но продолжает бежать следом. И что теперь с ними будет — неясно. Выкарабкаться из омута этого тяжело. Они — мафия. Незаконный, убивающий бизнес. Не имея своего жилья и оружия с запасом патрон — верная смерть для них.

***

      Тяжелые капли пробираются сквозь непрочную крышу и громко ударяются о зябкий бетон. Здесь холод пробирает до дрожи в костях, а тишина готова удушить абсолютно каждого присутствующего в этом заброшенном амбаре. Никто из них, кажется, и подумать доселе не мог, что такое может случится.       Сотрясаясь от потока прохладного ветра, что к ночи сорвался вместе с бушующим ливнем, Донхёк сильнее натягивает на себя ветровку, что так любезно одолжил ему Чону. Тот сидит рядом, доставая вторую сигарету подряд, и омега невольно тянется к ней тоже. Он уже позабыл, что такое ядовитый дым в лёгких, но сейчас без этого, кажется, никак.       Когда сигарета загорается, омега замечает, какой взгляд на него бросает Минхён, но усердно это игнорирует. Разве не должно всем быть плевать, кто сейчас курит, а кто нет? У каждого здесь от боли и стресса голова идёт по швам. — Все мы понимаем, что в этом виноват Джисон? — тихий и спокойный, на удивление, голос Читтапона разрывает тишину. — В этом никто не виноват, — отвечает дрожащим голосом Донхёк, пока из покрасневших губ срывается дым. Он замечает, как побитым щенком Пак смотрит на него. — Послать Джисона на достаточно важное задание, когда до этого он ни разу не убивал — вот, что было неправильным. Это не его неумелость назвала на нас беду, а ваша некомпетентность, как Боссов. Вот, что должны всё понимать. — Это сейчас неважно, — заговоривший Тэён поднимается с места и шумно выдыхает. — Мафия Кан — опасна. Мы это упоминали. Но никто не мог догадаться, что они поступят именно так.       С уст Донхёка почти вырывается раздражённое «мы могли», но он затыкает себя новой тягой никотина, после выпуская сизый дым в воздух. Если уж эти ребята так страшны для всех, то догадаться, наверняка, можно было. Сам Донхёк чувствовал, что просто так им то задание не обойдётся, но старался это игнорировать. Думал, что главы двух мафий знают, что делают. А, оказалось, вовсе нет.       Тэён монотонно говорит о том, что сейчас им нужно искать укрытие, добыть побольше оружия и пойти в наступление. Все молчат, и не понятно: они соглашаются или вовсе его не слушают, поражённые таким масштабным событием. И, кажется, один Донхёк сейчас трясется от нарастающей злости. Ничего больше не будет таким лёгким, как было до этого. — В доме мафии Ким, если мы туда сунемся, нас точно найдут, — вдруг громко выдыхает он, поднимаясь с места. Сигарета в его руках тлеет. — Не пробуйте спорить со мной — если они смогли нас выследить, то они знают о нас всё. И то, что тут не одна мафия Ли. Значит, убежище Ким они тоже нашли, но ждут подходящего момента, чтобы и с тем домом сделать такое. — Как ты можешь быть уверен в этом? — в диалог вступает не менее раздражённый Доён. — Почему бы им тогда сразу не взорвать и его тоже? — А потому что их задача не уничтожение чёртовых домов, а наше убийство, — не выдерживая, кричит Донхёк, разрывая слабое горло. Ему надоедает, что настолько очевидных вещей больше никто, кроме его, не видит. — Им проще дождаться, пока мы приедем в ваш дом за оружием и патронами, и там нас и прибить, как мух! Разве это не проще — заманить всех поголовно в ловушку и там же и убить? Вы хоть думаете, чёрт возьми, что делаете?       Сердце внутри разрывается. Словно кости отодвигает, пробирается сквозь рёбра и пытается вырваться. Кровь закипает, а с глаз срываются слёзы, чего Донхёк даже не замечает — он сейчас настолько зол и напуган, что думать о себе и своих чувствах не может. Тем более — контролировать их.       Кто-то молча опускает голову вниз, кто-то разделяет мысли Донхёка, а кто-то просто злится на чужой тон, как это делает Доён. Омега ведь выставляет всех сейчас в дурном свете, якобы все глупые, кроме него самого. Но он делает это не специально. Просто говорит то, о чём думает, и эти мысли отображают реальность, которую все игнорируют. — Даже сейчас, мафия Кан наверняка шерстит все леса и заброшенные здания в этом районе, чтобы покончить с нами, а вы говорите сидеть на месте и «отдыхать»! От чего отдыхать? От страха быть убитым? Я очень не хочу вас расстраивать, — язвя, кричит Донхёк. — Но от этого никто отдохнуть не сможет! Нам нужно действовать, а не сидеть, а заднице ровно и ждать смерть с косой! Вы…       Когда голос срывается на громкие всхлипы, Донхёк утыкается носом в чьё-то плече. Секунда — и запах роз бьёт в лёгкие, раскрывая личность человека, что его сейчас обнимает. Омега трясется и дышит часто, но со временем ему… удаётся успокоиться.       Дотлевшая почти до конца сигара падает на пол, и Донхёк ладонями обхватывает чужое, крепкое тело, где-то на спине сжимая грубую водолазку. Он наверняка оставит на жёсткой ткани одежды Минхёна влажные следы, но об этом сейчас никто не беспокоится. И правда ведь — это далеко не то, из-за чего сейчас нужно волноваться.       Спадающая раздражённая аура омеги заставляет и других успокоиться. Доён молча садится около Тэёна, который лишь с изумлением наблюдает за этой картиной. Никому ещё Донхёк не разрешал себя обнимать, особенно в таком состоянии. И теперь-то он понимает, насколько большая власть у Минхёна над донхёковыми чувствами.       Омега никогда и никому не доверял себя. Донхёк всё время скрывать себя. Иногда казалось, что эмоции и всяческие чувства для него чужды. Но если раньше у Донхёка и срывало тормоза, его, выливающего весь сброд агрессии, никто не мог успокоить. Даже приблизиться. А сейчас? Сейчас его бережно обнимает Минхён, поглаживая по спине. И он не сопротивляется. Не отталкивает, крича, что ему не нужна чужая жалость. Донхёк спокойно стоит, цепляется пальцами за одежду альфы и позволяет себя успокоить. Тэёна это поражает. — Вот и та сама «рука помощи», за которую он ухватился, — шепчет ему на ухо Юно, мягко улыбаясь, что, возможно, не совсем правильно в данной ситуации. — Он долго ждал.       Запах кровавых роз и лаванды смешивается в удивительно гармоничную атмосферу. Это замечает абсолютно каждый присутствующих, и отторгаться от этого невозможно. Это то, что успокаивает. Но не так, что позволяет расслабиться и забыться, а немного наоборот — придаёт больше сил идти дальше. Не убиваться.       Боясь сказать что-то лишнее, Тэён не громко объявляет о том, что у них на отдых тридцать минут, после которых следует отсюда уходить. Донхёк больше на чужие слова не возмущается. Слышит, но ничего не отвечает, предпочтя сейчас больно утонуть в чужих обътиях.       Минхён незаметно отводит его чуть дальше от всех и усаживает на старый, но прочный ящик. Ладони его касаются колен и бёдер омеги в мягком поглаживании, а сам альфа заглядывает в чужие глаза. Ласково и тепло — так, что любая холодная стена треснет — улыбается, заметив, что от слёз остались лишь подсыхающие дорожки. — Ты успокоился, солнце? — тихо спрашивает Минхён, а у Донхёка от ласкового обращения к себе брови домиком ломаются, и сердце вот-вот разорвется. — Да, — кивает омега, ладонью заправляя свою выбившуюся прядку волос за ухо. — Да, успокоился. — Это замечательно.       Для Донхёка словно мир останавливается на маленькую вечность. Когда Минхён его гладит по ногам, когда так нежно улыбается и тепло смотрит в глаза, омеге кажется, что не они сейчас прямо на поле битвы. Внутри поселяется мысль, что они — самые обычные люди. Они не убивали и не убивают, не трясутся сейчас от холода без убежища. Всё кануло в лету. Донхёк и позабыл, как на него влияет Минхён.       Вот только слишком сильно утопиться в этих чувствах не даёт ситуация. Когда за стенами хрупкого амбара слышится выстрел, Донхёк, спрыгнув с ящика, достаёт из портупеи пистолет. Патрон осталось не так много, но на какое-то время точно хватит. Омега криком заставляет всех очнуться от вечного страха, и после этого командование берёт в руки Тэён.       Им отсюда бежать особо не куда — лишь заброшенное подобие деревни за несколько километров отсюда может стать их спасением. И это уже хорошо. Пока ребята поочерёдно выбегают из амбара, ныряя в глубь ночного леса, Донхёк берёт ладонь Михёна в свою свободную и переплетает пальцы. Так спокойнее.       В воздухе взрывается громоздкая молния, освещающая на миг дорогу перед собой, а потом шум грома перебивает те взрывы в дальности. Мокрая земля, липкая грязь пачкает не только обувь, но и штаны, подлетая под тяжестью ботинок на бегу. Это сейчас никого не беспокоит, главное — выбраться отсюда живыми.       Донхёк расцепляет пальцы с Минхёном, когда перед ними стремительно носом вниз летит Джисон. Омега подхватывает его за воротник, от чего у младшего наверняка спереди останется красный след, и поднимает на ноги так быстро, словно в его хрупком теле несколько лошадиных сил. Это не совсем так на самом деле, просто адреналин в крови делает своё дело. — Следи за землёй, — говорит он уверенно и спокойно. — В лесу размякла вся почва, в придачу ко всему выступающие корни никто не отменял. Будь осторожнее. — А, да, — растерянно говорит Джисон, снова принимаясь бежать. — Спасибо. — Богу спасибо скажешь, — отвечает Донхёк и, подхватив Пака за запястье, тянет за собой.       Совсем скоро перед глазами раскидывается та самая деревень. Дома уцелели лишь те, что построены были с камня, и то — не полностью. Дождь крупными каплями омывает серые кирпичи, а гроза бушует над некогда маленьким посёлком. Тэён машет рукой, заставляя всех рассредоточиться. Две мафии разделяются на несколько небольших групп.       Намного проще сейчас им раскинуться по всем домам, чем всем засесть в одном и ждать смерти. Так противники их найдут не в полном составе и, как следствие, даже если и ранят, то не всех. И это умно. Правда, каждый сейчас надеется, что их просто не найдут.       Донхёк забегает в полуразвалившееся здание вместе с Минхёном, Джисоном, Ченлэ и Чону. Взгляд цепляется за старую мебель. Здесь, судя по всему, когда-то была прихожая. Раскинутый у стены некогда камин, стоящий недалеко от него пошарпанный старый стол. На нём сидит маленькая грязная игрушка слона, разбитая ваза и высохшие цветы. Васильки. Возможно, когда-то этот маленький букетик сюда притащил ребёнок.       Минхён ведёт всех в самую уцелевшую комнату. Здесь практически ничего нет, только грубый, громоздкой шкаф и старая кровать с протёртым матрасом. И ни одного окна, что может для них в дальнейшем стать ловушкой, но никто об этом не думает. Джисон с Ченлэ забиваются в угол, Чону с Минхёном приближаются к кровати, и один Донхёк стоит в проёме двери, глядя в щель между камнями. Думает.       Все присутствующие, замечая такое поведение омеги, знатно напрягаются, но сам Донхёк спокойнее всех в этом мире. Он о чём-то размышляет, а потом бросает взгляд на пистолет в своей руке. Ещё секунда, и он порывается выбежать, он его хватает за руку подлетевший Минхён. — Что ты задумал? — настороженно спрашивает альфа, не желая отпускать. — Пока они далеко, я оставлю им ложные следы, — сразу говорит Донхёк, и со стальной уверенностью в его голосе практически тяжело поспорить. — Замету те, что мы оставили, и побегу дальше — им бы хоть за один след ухватиться, и они побегут дальше нас. — Ты из себя героя возомнил? — возмущается теперь Чону, который так же переживает за младшего. — Что, если не успеешь? Тебя словят и убьют, просто так, напоминаю.       Донхёк переводит взгляд на Кима и… улыбается. У Джисона и Ченлэ от этой улыбки холодок по спине бежит, а сам Чону порывается встать и точно так же, как и Минхён, схватить омегу, никуда не отпуская. А Донхёк не знает, насколько это сейчас неуместно. Он лишь тихо хмыкает и невинно пожимает плечами. — Герои не умирают, — тянет он, смирившись, а потом, выдернув руку из хватки Минхёна, вылетает из комнаты. С громким хлопком, созвучным с громом, он закрывает массивную дверь в комнатушку, и прежде, чем убежать, говорит: — Не смейте бежать за мной, иначе погубите себя, а я всё равно вернусь к вам живым.       Лучи холодного дождя обрамляют чужое лицо, и Донхёк, не думая, несётся туда, откуда они прибежали. Оставленные ими следы ливень уже успел смыть, и сейчас даже не видно, кто куда убежал. В каком доме кто прячется — не известно, но омега знает, что если не оставит сейчас ложных следов в другу сторону, мафия Кан обязательно зачистит это место.       Вдохнув побольше морозного воздуха в лёгкие, Донхёк пускается бежать в совершенно другую сторону. Тяжелые ботинки оставляют после себя свежие следы, и стоит омеге спрятаться за первыми деревьями, как он слышит голоса в той самой заброшенной деревне. Страх пытается охватить его полностью, но Донхёк выключает любые чувства и эмоции — всё будет хорошо.       Уверенности в своем поступке придаёт громкий крик о том, что замечены следы. Мафия Кан его увидела и пошла по пятам. Так и нужно. Донхёк практически задыхается и утопает в каплях, что омывают его лицо, но бежит. Бежит так далеко, как только может.       Сзади в одно высокое дерево наверняка случайно бьёт молния, и то, наклонившись, перекрывает путь врагам. Донхёк думает, что в этой ситуации даже природа пытается его защитить, и это крайне неправильно. Он — сгнивший изнутри человек, убийца, и было бы правильнее, убей его этим деревом. Но сейчас не об этом, совсем не об этом. Он должен вернуться к парням живым. К своей мафии. К своему Минхёну.       Леса становится меньше. Он заканчивается. И правда ведь, Донхёк не знает, сколько он пробежал. Его внутренний счётчик времени и местности у него сейчас выключен. Им движет скорее адреналин, чем здравый смысл, ибо в такой ситуации думать тяжело — ему в спину дышит смерть. Один неправильный шаг — и он в ловушке.       Сердце пытается выбиться из груди, а лёгкие скоро просто сгорят. Он выбегает к небольшой реке. Здесь сглупить точно нельзя, поэтому Донхёк, прислушавшись к звукам сзади, делает вывод, что у него еще есть минуты две. Омега срывается в одну сторону вдоль берега, специально ступая не только в воду, но и на песок — оставляет следы. Пусть думают, что мафии Ким и Ли пытались их не оставлять, двигаясь по реке. А потом он резко делает поворот на сто восемьдесят.       Бежать в ледяной жидкости почти по колено действительно тяжело. Донхёк знает, что так он себя не раскроет. Все его следы сейчас смываются на дне реки. Пальцы леденеют, омега практически не чувствует ног, но бежать продолжает. Он пробегает то место, где успел повернуть и ложно наследить.       Голоса мафии Кан слышаться ближе, и омега ускоряется, пробегая невозможное количество метров. А потом ему везёт настолько, что за спасение стоит благодарить Бога: спустя секунду, как Донхёк вылезает из реки и вскарабкивается на пушистое дерево, к берегу выбегают враги. Они, явно не знающие, какую игру с ними затеял омега, начинают бежать в совершенно другую от него сторону.       Откинув голову на грубую поверхность дерева, Донхёк тихо победно выдыхает. Он смог. Запутал их. Мафия Кан, конечно, достаточно умна, но сейчас ими, скорее всего, движет что-то другое. Не ум, а, скорее, злость. И оттого они вряд ли сейчас могут подумать о том, что это действительно ложные следы.       Чужие переговоры и топот глушатся в звуках грозы. Омега выравнивает дыхание, смотря в небо перед собой. Он пытается пошевелить пальцами на ногах, но понимает, что получается плохо. В любом случае, Донхёку сейчас нужно возвращаться, именно поэтому он спрыгивает с дерева и тихо движется в обратную сторону. Теперь он может не бежать. По крайней мере, первое время точно.       Глубоко погрязнув в свои мысли, омега и не замечает, что добирается обратно к заброшенным домам. Гроза над головой усиливается, поэтому Донхёк ускоряет шаг. Пробирается к нужному дому, заходя внутрь. Но он не успевает даже вздохнуть, когда его сильно хватают за плечи чьи-то крепкие руки.