Разбойница из Эндорского леса

Не на такую реакцию рассчитывала леди Лея. Она, признаться, ожидала, что злосчастное письмо окажется в итоге скомканным, чтобы сподручней было швырнуть его о стену, или же разорванным на мелкие клочки. Однако бумага покуда была цела, если не считать маленького надрыва сверху — все же дрогнула рука ее сына, пока он лихорадочно пробегал глазами аккуратный, явно выведенный опытным писарем текст. — Что ему от меня нужно? У Леи сжалось сердце — Бен поднял на нее растерянный взгляд больших черных глаз. Она всегда говорила мужу, что они совершенно точно достались их единственному отпрыску от него, на что Хан неизменно отвечал, что она ошибается, ведь совершенно очевидно — это ее глаза. А если Энакину доводилось присутствовать при подобном разговоре, он добавлял, что прав скорее его зять — то явное наследие дочери его, а ей сие наследие досталось от матери, покойной леди Падме. Едва ли отыскался бы еще хоть один вопрос, в котором ее отец и муж были согласны столь единодушно. В прежние годы, когда сын смотрел на нее вот так, у нее были ответы. Она знала, что в темноте не прячутся чудовища — стоит лишь зажечь свечу, что шепот в ночной тишине — это не голоса неупокоенных душ, а только ветер, блуждающий по коридорам замка. Но теперь… Теперь она сама боялась, и была не в силах утешить свое единственное дитя. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул. Лицо его окаменело, а плечи напряглись. Он встал — и когда успел стать настолько выше, что леди пришлось задирать голову, чтобы не расцепились их взгляды? — Я не знаю, — вздохнула она, — я не знаю. Бен Соло медленно подошел к окну. Невидяще смотрел он на раскинувшийся там, внизу, Альдераан. Думал ли он о том, что никогда не станет уже хозяином всего, что открывалось взору из окна башни? Нет, как оказалось. Он собирался с духом, принимая решение. — Я поеду, — сказал он уверенно. И Лея поняла, что никогда в жизни ее сын не сомневался в чем-либо сильнее. — Бен, это вовсе не обязательно, — поспешно выдохнула она. — Да, там так и написано. Вот только что-то подсказывает мне, что «однако выводы будут сделаны, и последствия вас не обрадуют» просто забыли дописать, матушка. Лея закрыла ладонями лицо, но укрыться от собственного бессилия это никак не помогло. Бен в пару шагов оказался подле нее, порывисто обхватил, прижимая к себе. И леди вдруг поняла, что теперь все изменилось. Теперь его очередь защищать ее от кошмаров и чудовищ. Вот только внутренне она отчаянно противилась этому — слишком рано, слишком быстро, слишком нежданно. — Если бы знала я только, как все обернется — отослала бы в обитель, к дяде. Уж там, где Сила, это чудовище не дотянулось бы до тебя своими мерзкими когтями. — Нет у меня никакого дяди, — холодно ответил он, — у того, кто выбрал церковь, не может быть мирской семьи. — Бен… — И отца здесь тоже нет. И деда нет. Только мы. *** Из вежливости Рей взяла метлу, и даже повозила ей нехотя по полу. Бояться черной работы она отучилась за то время, что они с Чуи скрывались в затерянной в лесах охотничьей хижине, да только мести церковный пол не горела желанием из чувства противоречия. Пусть брат Люк и оказался давним знакомцем ее друга, насмешливое поведение его все равно зажгло в ней внутренний протест. И пусть пока иного приюта не предвиделось, и пусть ей и самой не хотелось находиться среди пыли и сора… Рей крутанула метлу, перебросила ее из одной руки в другую. Чуи поднял на нее взгляд, усмехнулся в бороду да отвернулся вновь, сгибаясь, чтоб бросить очередную гнилую доску в большой мешок. Рей стало совестно — но ненадолго. Она себе пообещала, что непременно еще все сделает. Лишь разомнет немного тело, что от холода еще не вполне отошло. Она просохла и отогрелась у костра еще раньше, чем они все-таки добрались до города, но не то в церкви, не знавшей огня уже годы, было зябко, не то слишком свежи были воспоминания о ледяной реке. Рей сделала несколько резких взмахов — по одному на каждый шаг. А потом крутанулась вокруг себя, ведя древко метлы по широкой дуге. Стоило ей развернуться, как ее орудие, не предназначенное, в сущности, для таких забав, со стуком встретило препятствие. Рей отметила, что не услышала, как монах подкрался к ней. А теперь он держал в руках ее собственный дорожный посох и лукаво улыбался. Рей поначалу решила щадить его — что взять с духовника? Да только быстро ей пришлось об этом пожалеть — брат Люк не только с точностью предугадывал каждое ее действие, без всякого усилия отвечая на ее удары, но и сам идти в атаку успевал. Рей даже едва не попалась на обманный выпад. — Неплохо для старика, — сказала Рей, когда они наконец опустили оружие. И постаралась сдержать дыхание, не желая показывать, что «старик» ее загнал. В сущности, старым он еще вовсе не был, но Рей просто захотелось поддеть монаха. — Дитя ты еще, для тебя любой, кто может зваться взрослым — старик, — пожал плечами монах, укладывая посох на скамью, — скажи-ка, как вышло, что ты обучена неплохо драться? — Дедушка где-то услыхал, что леди должна уметь все, — бросила Рей, утирая нос, который начал вдруг чесаться от пыли, — но он очень своеобразно это понял. В общем-то, сказанное было правдой. Дед специально нанимал ей учителей, чтоб обучали фехтовать, сэр Соло и Чуи выучили стрелять так, что Рей могла сбить ласточку в полете… Скорее всего, могла бы. Еще ни разу не случалось такого, что Рей считала бы, будто несчастные птицы в чем-то перед ней провинились и заслужили подобную участь. Брат Люк прищурился, глядя на нее, и наверняка собирался что-то сказать, и наверняка сказал бы, да только ветхие рассохшиеся двери храма с глухим стуком ударились о каменные стены. Человек, так сильно стремившийся попасть внутрь, было видно, не ожидал, что двери поддадутся так легко, а потому толкнул их слишком сильно — теперь он выглядел растерянным. Однако быстро с удивлением справился — бросив на каждого из троих присутствующих быстрый взгляд, он спешно затворил за собой двери. Поглядев на всех чуть внимательнее, он в итоге остановил свое внимание на брате Люке. Цепким взглядом он пробежался по серой рясе, и резво рванул вперед, с размаху упав перед монахом на колени. Не обратив внимания на оторопевший вид брата Люка, он схватил его за руку и приник к его ладони лбом. И заговорил горячно: — Святой отец, не дай пропасть! Укрой от греха, убежища, молю! — От какого греха, сын мой? — отозвался Люк не вполне осмысленно, будто не поспевал его ум за всем происходящим. — От кого убежища? Человек чуть отстранился, поерзал, чтобы сделать свою смиренную позу несколько более удобной, и обстоятельно заговорил, загибая пальцы для наглядности. — Первее всего — от алчности шерифа Фазмы и от ее солдат, что по пятам за мной бегут. Потом — от похоти девицы Зори. Я ведь искусства ради пел ей серенады, святой отец! Ну ладно, может, было кое-что еще… Не важно, в любом случае, она толкует все не верно. И от отца этой девицы заодно. — Его ведет, я полагаю, гнев? — Брат Люк смотрел на парня с легким любопытством, а руки на всякий случай заложил за спину. — Ну, или тоже похоть… — Нехотя протянул в ответ на этот вопрос парень. — Я ничего такого не имел в виду, прошу заметить, просто хотел сказать, что нет большой тайны в том, в кого такой красивой уродилась его дочь, да только темный у нас люд, поэзию толковать не умеют совершенно. Рей даже не попыталась что-то сделать с тем, что смотрит на происходящее, широко распахнув глаза от удивления. Чуи же встал рядом с ней, передернул плечами и выразительно усмехнулся. К тому моменту, как двери в очередной раз ударились о стены, несчастный беглец был упрятан под скамью, где героически старался не чихать от вездесущей пыли. Рей с Чуи, натянув по самые глаза капюшоны, вернулись к уборке, а брат Люк раскладывал священное писание на уже отмытой до блеска кафедре. Солдаты даже не стали задерживать взглядов на тех, кто убирался, приняв их, по всему, за мебель. Брат Люк их тоже интересовал не слишком. Однако кое-какие выводы в их головах родились — странные это были выводы, надо сказать, потому как один из них пошел прямиком к ящичку для пожертвований и, подняв его, принялся трясти. Не услышав никаких звуков, он перевернул ящичек и стал трясти снова. Увы, мир оказался жесток и напрочь лишен чудес — монеты не самозародились, стоило храму открыться. Брат Люк смотрел на все это с ничего не выражающим лицом. Второй солдат, возможно, был постарше первого и уже разучился верить в чудеса. — Повезло же вам, святой отец. Сборный день минул как раз вчера, уже обоз слать пора. Теперь только декаду спустя, и надеюсь, за это время наберется на церковный налог. Брат Люк заинтересованно приподнял бровь, опершись на кафедру обеими руками. — Мне думалось, церковный налог — он на церковь, не с нее. Уж сколько себя помню, так оно и было. Солдат пожал плечами и пнул треснутую деревянную чашу, что как раз подкатилась ему под ногу. Ему вдруг показалось, что он уловил некий странный звук, похожий на тот, что издает человек, если достаточно долго его душить. Уборщики удвоили свое рвение в метении полов — может, хотели расправиться с работой побыстрей. А монах все так же продолжал выжидательно на него глядеть. И деликатно откашлялся в кулак. — Так то было прежде. А нынче-то поход. Священный. Все королю, значится, положено — чтоб научил поганых сарацинов, с какой стороны молиться Силе положено. Оно теперь угодней вашей Силе, а храм твой не развалится. Уж сто лет стоял — и постоит еще. — «Какой стороне». Не «с какой», — поправил его мягко брат Люк, но, так и не увидев понимания в глазах собеседника, вздохнул и продолжил, — Постоит, коли не рухнет, ступай же, сам сказал — еще декада. Ох, погоди… Брат Люк сделал вид, что прислушивается. Солдат недоуменно заозирался. Он ничего не слышал. Он и видел немного — иначе заметил бы, что уборщик ростом поменьше перестал мести и сжал древко метлы так, что костяшки пальцев побелели. — Потолочная балка трещит, мне кажется? — Подсказал Люк. Солдаты поспешно удалились. Едва закрылась за ними дверь, Рей отшвырнула от себя метлу, будто та была в чем-то виновата. — Два раза присылал дед гонцов. Два раза. И оба раза Сноук им отказал, — рычала она, обвинительно тыча пальцем в сторону дверей. — Постой-ка, что значит дед? Рей уже успела забыть о беглеце от грехов. А он продемонстрировал обидное умение анализировать услышанное. *** — Так уж выходит, рынок раз в неделю открывается. Что там нынче делать, денег-то нет ни у кого, ваше высочество, — развел руками По Дэмерон. Рей резко обернулась, грубо ухватив менестреля за ворот, и зашипела ему в лицо: — Еще раз скажешь про высочество, я вырву тебе язык, трепло. — А как я стану петь? — Задницей обучишься. — Пожала плечами Рей, выпуская его. Парень тут же принялся растирать горло. Хватка у Рей всегда была что надо — так сэр Хан говаривал. — Чего ж ты сразу не сказал? Как просьбу брата Люка тогда прикажешь выполнять? Рей и Чуи не сообразили сразу, что простой и понятный наказ «будьте добры, сходите за пищей нам, а то уж ужин скоро» окажется буквально невыполнимой задачей. — В трактир старухи Маз можно наведаться, — сказал По, — вот удивится старая, что принесут монет в кои-то веки — у нас теперь обмен в ходу. Покуда есть, на что меняться, конечно, но это ненадолго. Но там на стражников нарваться можно. Они тоже обрадуются монетам, только взамен дадут разве что пинков. — Это я брату Люку и без посредников могу вручить. Чубакка вдруг привлек к себе внимание и указал большим пальцем на дома вокруг. Рей просияла. — Ну конечно! Рей вынула из-под полы плаща сверток. Трапеза обещала быть скромной даже на аскетичный взгляд брата Люка — несколько кусков черствого хлеба да разваренная репа. Вкуса, впрочем, Рей не почувствовала бы, даже будь у нее вместо всего этого зажаренный фазан с вином из замковых погребов. Хлеб и репа обошлись им примерно в ту же цену, но Рей и не подумала бы возмущаться — такой был взгляд у девушки, которая выбирала между тем, чтобы расстаться с пищей — возможно, весь следующий день семье теперь придется питаться воздухом — и деньгами. Потому что каждый помнил — день сбора налогов неотвратим, как то, что солнце закатывается и восходит. И все это — на нужды ее деда, как же. Так до того дойдет, что станет на него народ роптать. Будто шило вонзили ей под ребра — такой обидной оказалась мысль. Рей стукнула деревянной чашей о стол, вода выплеснулась на затертую столешницу. Брат Люк невозмутимо предложил ей тряпицу, Чуи вздохнул тяжко — только Дэмерон вздрогнул от неожиданности. Быть может, подумал, что опять навлек на себя чем-то гнев принцессы. Не до того ей было. — Клянусь Силой, этот сын собаки и лягушки не получит свой обоз. — Но погоди, дитя, разве его родители не приходятся родителями и твоему предку? Брат Люк, в общем-то, был прав. Но и это сейчас не интересовало Рей. — Чуи, ты со мной? Чубакка только глаза закатил, как бы говоря, что выбора у него все равно нет. Он оглянулся, проверяя, на месте ли его верный самострел. Самострел этот был воистину диковинным оружием, второго такого было не сыскать. Болты, пущенные из него, запросто пробивали средненькие замковые ворота. И Чуи был единственным человеком, кто мог с ним управиться, на памяти Рей. — Я в деле, — важно сообщил Дэмерон. — А кто тебе предлагал? А, впрочем, ладно. На что-нибудь, да сгодишься. Так когда они выходят? *** Наверное, сэр Хакс не стал бы запрещать ей спуститься во двор. Но Бен противился этому яростно — говорил, что если будет видеть ее лицо, то непременно передумает в последний момент. А потому из своего окна леди наблюдала — как запрягают лошадей, как грузят кованый сундук. Как шериф Фазма раздает своим солдатам напутственные пинки — «для попутного ветра», как она имела привычку выражаться. Наконец, за тем, как высокая фигура в черном садится в черную же карету, согнувшись едва ли не вдвое, чтобы протиснуться в дверь. Перед тем, как эту дверь захлопнул страж, Бен обратил свое лицо наверх, к ней, безошибочно найдя ее взглядом, несмотря на расстояние. Она уверенно кивнула, хотя хотела лишь одного — сбежать по ступеням, броситься коням наперерез, и закричать, чтоб перестал валять дурака и шел обратно — а там гори оно все, и старая змея пусть подавится своими уловками. Но ничего этого она не сделала. Стоило карете слиться со стеной леса, что окружал город, Лея покинула свои покои с намерением отыскать Хакса. Выше ее сил было теперь оставаться на месте — за вышивку она сесть даже не попыталась. Может, кого-то когда-то это и успокаивало, но она бы разве что разъярилась еще больше, в очередной раз уколов не желающие слушаться пальцы. По крайней мере, мир подарил ей вескую причину пусть ненадолго, но вырваться из замка. Посетить духовника было правом незыблемым даже для приговоренных, а в город как раз должен был прибыть один такой накануне. Леди не бывала в храме, покуда тот стоял заброшенным. Былое запустение все еще угадывалось. Воздух пах пылью, застарелый свечной воск застыл потеками на стенах, не все из изъеденных древесными червями скамей были заменены. Цветные стекла еще не все были отмыты от пыли. И все же, нечто неуловимое было здесь — то, что говорило о присутствии живого человека. Странное предчувствие охватило леди. Будто сейчас все должно измениться. Она не знала, что это за «все» и в какую сторону оно изменится. В зале никого не было. Лее казалось, что в тишине она слышит недовольные вздохи солдат, что ждут ее у дверей. Лея не стала окликать — решила дождаться, пока новый священник сам покажется из уединенных боковых келий. Она присела на скамью — ту, которая выглядела относительно крепкой, и закрыла глаза, стараясь унять волнение. И не открыла их, когда услышала шаги. А потом произошло неожиданное — вместо того, чтобы встать у кафедры, дожидаясь, пока она подойдет и преклонит колени, как полагалось по церемониалу, человек сам опустился на каменный пол подле нее. А потом коснулся губами ее руки, будто не знал, что все должно быть наоборот. Любопытство оказалось сильнее волнения. Открыв глаза, Лея сначала задохнулась — но приложила все усилия, дабы не издать ни звука, который мог бы насторожить людей за дверями. О том, что едва ли они могут ее услышать, как-то не подумалось. — В непростое время Сила привела тебя домой, брат мой, — прошептала она наконец, — Надежда оставила Альдераан и меня саму. — Надежда подобна солнцу, — возразил Люк, ласково потирая пальцем ее ладонь, — если верить в него только, когда видишь, до рассвета можно не дожить.