Реакция горения

– Уж я-то точно знаю, о чём говорю. Он чуть не задымился от желания свернуть мне шею, когда нас с тобой вместе увидел. – Дэйв, ты видишь то, что хочешь увидеть, – Марк пытался засунуть чемодан Дэйва в Ниссан. – У нас открытый конфликт, и этот парень делает всё, чтобы испортить мне жизнь. По правде говоря, Марк уже не так был в этом уверен, но то, как он сам реагировал на Тимоти, его пугало. Он вернулся вчера домой, когда Тимоти уже не было, извинился за вспышку перед Дэйвом, и тот теперь не оставлял в покое его уши ни на минуту, вливая в них свою теорию насчёт развития их с Тимоти отношений. – Вам надо поговорить, – пожал плечами Дэйв. – В худшем случае вы набьёте друг другу морды, а потом потрахаетесь. В лучшем – сначала поговорите, а потом потрахаетесь. – А без второй части никак не получится? — попытался пошутить Марк. – Да как? – развёл руками Дэйв. – Между вами искрит как в микроволновке у моей Бабули. Она, знаешь ли, уже не видит ни черта, вот и пихает туда блюдца из прабабкиного сервиза. Ну такие, с золотыми ободками, помнишь? Уже три печки спалила, дай Бог ей здоровья, старушке. Но зато всегда знаешь, что подарить ей на Рождество и… – Дэйв, – Марк наконец утрамбовал чемодан в багажник. – Нам пора ехать. Но Дэйв не угомонился и в машине. — Ты, Марки, на этом своём сухом озере как в болоте. Встряхнись! — Меня трясёт уже месяца два. — Да я не о том, — отмахнулся Дэйв. — Мальчик, конечно, немного с прибабахом, но мне такие нравятся, ты же знаешь. Главное — тебе подходит. — И ты предлагаешь мне в омут с головой? — Тебе бы не помешало, — невозмутимо заметил Дэйв. — Ты может и не видишь, но этот парень… Знаешь, Марки, есть в нём что-то правильное. Марк чувствовал то же самое, но слишком боялся себе в этом признаться. Поэтому не нашёл ничего лучше, как перечислить весь список веских причин, доказывающих абсурдность предложения Дэйва. — Это невозможно. Он мой студент. Он спровоцировал уже два громких скандала своими выходками. Его брат украл мой проект. И в конце-концов мы знаем друг друга всего лишь каких-то неполных два месяца! — Вот уж последний аргумент прям железный. Марк оторвался от дороги и встретился с Дэйвом глазами. — Не сравнивай. Ты и я — это другая история. Дэйв только фыркнул. — Мне конечно приятно, что мы для тебя — особая категория. Да только всё это ерунда про то, что нужно узнать человека и бла-бла-бла. Никому это ещё не помогло. Иногда вся эта хреноверть только во вред. Уж поверь мне, я знаю, что говорю. Прилететь тебе может и тогда, когда совсем не ждёшь, и от того, кого ты думал, что отлично знаешь… Марк резко втянул в себя воздух. Его как под дых ударили, когда он понял, о чём Дэйв сейчас говорил. — Господи, Дэйв. Ты всё ещё думаешь о том парне из университета? Дэйв внезапно замолк. Марку стало невыносимо стыдно — какой же он эгоист: озабочен только собственной проблемой и даже не побеспокоился о том, что чувствует близкий ему человек. Ведь он же знал об этой истории! Она случилась, когда Марк уже уехал в Стэнфорд, а Дэйв ещё на год остался в миннесотском университете. Но ему и в голову не приходило, что Дэйв до сих пор страдает. Да о ком он вообще думал, кроме самого себя? Он было открыл рот, но Дэйв его опередил. — Ты прав. Хреновый пример. Но знаешь, что я тебе скажу, Марки? Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть, что так и не сделал. — Дэйв… Но тот предупреждающе поднял руку. — Всё, Марки. Из меня советчик в этих делах так себе. И сменил тему на нейтральную. В аэропорту они пробрались через толпу к гейту, где шла посадка на Чикаго. Дэйв обнял его на прощание так крепко, что у Марка перехватило дыхание. – Держи меня в курсе, Марки. И ты знаешь, что я всегда рядом. – Знаю, Дэйв. Я знаю, — прошептал Марк, провожая его глазами, пока тот не скрылся из виду. По дороге назад Марк как на репите крутил в голове их разговор. Но он просто не мог не думать и о предстоящей встрече с ректором. Тучи ощутимо сгущались над его головой, и в том, что скоро грянет гром, Марк не сомневался. Двумя часами позже в просторном ректорском кабинете Марк предстал перед его строгим седовласым хозяином. – Проректор Каспер ввёл меня в курс дела, хоть и с опозданием. Под грозным ректорским взглядом Ирвин Каспер сморщился, словно от зубной боли, а потом виновато развёл руками в сторону Марка. – Итак, я знаю о серьёзных разногласиях между вами и старшим братом Тимоти Оксли, директором лаборатории МедОкс. В причинах этого сейчас разбираются, но… вы же понимаете, что публичные поцелуи профессора и студента отразятся на репутации университета, и я обязан принять меры: уволить вас или отчислить его. Скажите, Тимоти Оксли действительно виноват в пожаре и провокационных домогательствах? Марк не сомневался с ответом: – Я не видел, чтобы Тимоти Оксли непосредственно участвовал в поджоге. Что касается домогательств, то их не было. Видите ли, в первом случае, думаю, он просто перепутал меня с кем-то из своих знакомых — во Дворике было довольно темно. А на стадионе… скажем, я сам напросился – повёл себя крайне некорректно днём ранее, а он отреагировал импульсивно. – Что ж, я приму решение, – пообещал ректор. – А вас попрошу пока воздержаться от контактов с Тимоти Оксли и его семьёй. Марк так и собирался поступить. Ему действительно нужен был тайм-аут.

***

Вот только Тимоти контактов избегать не собирался и появился на террасе Дома На Озере таким же способом, как и в вечер Игры – через ограду заднего двора. Сердце подпрыгнуло от волнения, как всегда при виде этого парня, но Марк попытался замаскироваться сухим вопросом: – Ты не знаешь где дверь? – Почему ты сказал ректору, что я не виноват в поджоге? Подвесной фонарь террасы освещал только тёмную куртку и джинсы с дырами на коленках, оставляя лицо Тимоти в тени. Лишь огонёк фитиля высвечивал настороженный блеск в его глазах. Марк отложил телефон с сообщением, которое набирал Дэйву. – Я сказал ему правду. – Откуда, нахрен, тебе это знать?! Разве я – не занимающий чьё-то место сынок богатенького папочки, у которого в личном деле чёрным по белому написано «девиантное поведение»? – Тим, прости, что я это сказал. На самом деле я так не думаю. – Ты не понимаешь! – Так иди сюда, – Марк указал на плетёный диванчик напротив, уже ругая себя за это. Но потом решительно добавил: – И расскажи мне. Тимоти подошёл и сел, сцепив пальцы в нервный замок. Марк не торопил его, давая собраться с мыслями. Он прикусил губу с такой силой, что Марк уже начал прикидывать где может быть аптечка для обработки прокушенных губ, и тут Тимоти неожиданно спросил: – Ты помнишь землетрясение в Лос-Анджелесе в 94-ом? – Землетрясение? – Марка сбил с толку этот вопрос. – Э… наверное, да. Мне было лет десять. Кажется, это случилось зимой. – Семнадцатого января. Ненавижу этот день, – замок из пальцев угрожающе побелел. – Я родился в 4.21 утра. А тряхнуло в 4.31. Землетрясение продолжалось всего двадцать секунд, но за эти короткие мгновения жизнь тысяч людей разделилась на до и после. Рухнули автоэстакады, жилые дома, загорелись треснувшие газопроводы. Всего было несколько десятков погибших. Центральная больница Санта-Моники, где я родился, была разрушена почти полностью. Многих удалось спасти из-под завалов и несколько часов спустя – благо температура в Калифорнии не опускается ниже плюс десяти даже в январские ночи. Но маму не спасли. Тимоти сглотнул, а Марка как в живот ударили – так вот какую болезненную струну он задел тогда по глупости. Интуитивно он чувствовал, что жалость – последнее, чего ждёт от него Тимоти, поэтому как можно спокойней сказал: – Я был уверен, что у вас с Кеннетом одна мать. Тимоти слегка наклонил голову, принимая извинения: – Немногие знают. Они были женаты всего год, когда это случилось. Ну а я… меня нашли только на следующее утро под руинами родблока. Спасатели очень удивились, обнаружив живого младенца в треснувшей инкубационной камере, потому что я не издавал никаких звуков. Отец говорит, что я просто лежал и молчал. Может уже обессилел от крика, а может и просто не пытался кричать. Тётка, мамина сестра, рассказывала мне, что я и потом почти не плакал. И долго не говорил, лет до четырёх. Меня считали психически нестабильным – ну травма при рождении и всякое такое – поэтому из раннего детства я помню только какие-то стерильно-белые комнаты, да тёткин шерстяной кардиган, в который она заворачивала меня по вечерам, когда мы возвращались из клиники домой. Знаешь, я сейчас думаю, что мне просто было незачем говорить. И так ведь всё было ясно на мой взгляд – мне нужен был отец, а он от меня убегал как от прокажённого. Отец полностью ушёл в работу, у него был другой ребёнок – его корпорация МедОкс. И я всегда чувствовал посыл его мыслей: я занял место матери. Отец почти сразу перевёз нас с братом в Нью-Йорк. Тётка жила с нами какое-то время, а потом вернулась домой в Лондон. У меня было домашнее обучение, потом череда пансионов. Ну а там… ты ведь знаешь, читал, наверное, про мои подвиги. Но хотя бы так отец меня замечал, пусть и ненадолго. Марк дёрнулся было вперёд, к нему, но Тимоти остановил его строгим взглядом. – Все смотрят на меня и видят обложку – избалованного мальчика из очень богатой семьи. Но никто не пытался заглянуть под эту обложку и полистать мою книгу, – теперь Тимоти смотрел ему прямо в глаза. – Мне кажется, что только ты заглянул сразу в середину. Марку пришлось прочистить горло, чтобы заговорить. – Иногда неплохо не читать название на титульном листе, правда? – неуклюже пошутил он. – Тим… – Только не смей меня жалеть, – зашипел тот. – Не будь как все – бедный мальчик, какой удар по психике. Марк покачал головой. – Я и не думал тебя жалеть. Ты не нуждаешься в жалости. В поддержке – да. – Ты слишком идеальный, чтобы понять. – Идеальный? – Марк горько усмехнулся. – Ты ошибаешься. Тимоти ждал. Он доверил Марку своё самое сокровенное и, вероятно, рассчитывал на взаимность. Но это был не секрет за секрет. Марк действительно хотел ему рассказать. – Хочешь знать, кто такая Стася? Тимоти не ответил, даже не кивнул в знак согласия. Он просто продолжал смотреть, и слова сами потекли с языка сумбурным потоком, очищая, освобождая от груза невысказанной вины. …У самой кромки подлеска, полускрытое нависшими ветками, притулилось к бетонному забору авиационной свалки кособокое деревянное сооружение. Когда-то, очевидно, здесь хранили более ценные авиадетали или вели их учёт. Теперь же в нём жил старый сторож-поляк, Одноглазый Сильван. Мало кто в посёлке знал, откуда он взялся. Поговаривали, будто Сильван из бывших заключённых, которые работали в рудном карьере, и что сидел Сильван за убийство. Как бы там ни было, но свалку предпочитали обходить десятой дорогой. Семья Марка жила совсем небогато, но мать по доброте душевной иногда собирала старые вещи, немного мыла, да пару картонок порошкового молока, и заставляла Марка отнести их к сторожке. Марк недоумевал, зачем старику могли понадобиться ношеные вещи его старшей сестры, но послушно относил собранный пакет. Обычно Марк ставил свою ношу на нижнюю выщербленную ступеньку покосившейся лестницы и малодушно быстро ретировался. С мальчишками они не раз натыкались на Одноглазого Сильвана во время своих вылазок на свалку за вожделенным магнием и другими ценными для их дела вещами. Завидев Одноглазого, мальчишки с воплями кидались врассыпную, пытаясь унести ноги и добытые непосильным трудом бесценные сокровища. Все знали, что Сильван бегает медленно – то ли был просто стар, то ли получил какую-то травму на рудниках – но смыться они обычно успевали. Как-то раз Марк почти попался, зацепившись за какую-то железяку, торчащую из сухой травы, и растянувшись в пыли. Пока он, оглушённый ударом о землю, поднимался, лихорадочно ища путь к отступлению, его друзья успели удрать далеко. Сильван уже настигал его, что-то полувоя-полурыча, потрясая в воздухе сухоньким кулаком и свирепо вращая единственным глазом. И тут Марка дёрнула в сторону чья-то тоненькая ручка. Худенькая девочка протащила его через колючий коридор кустов и вытолкнула через скрипучую железную калитку наружу. В опускающихся сумерках Марк разглядел два гладких иссиня-чёрных хвостика, перевитых рыжими ленточками, остренький носик и настороженные тёмные глаза. – Дед не злой, – она словно извинялась. – Его просто люди обидели, вот он их и не любит. И боится, чтобы не обидели меня. – Я не обижу, – пообещал Марк. Теперь стало понятно, кому предназначались вещи сестры, хотя Марку иногда не верилось, что Стася могла быть внучкой страшного Сильвана. Потом Марк изредка видел Стасю в школьных коридорах в какой-нибудь поношенной обновке, очевидно извлечённой из очередного принесённого им пакета. Она никогда не делала попыток заговорить, и только пересекаясь с ним взглядом, слегка растягивала кончики губ в едва заметной улыбке. Марк улыбался в ответ. Больше они так никогда ничего и не сказали друг другу. Когда его друзья, жадные до ярких спецэффектов, решили запускать огненных «индеек», Марк конечно же пошёл с ними. Днём раньше они вместе смешали раздробленные желтоватые камешки слюды, собранной на насыпях железнодорожных путей, с кашицей из селитры и порошка, напиленного с материной алюминиевой кастрюли. Начинку облепили тонким слоем пластилина – нафаршировали «индеек» – и птички были готовы. Марку совсем не нравилось, что для игр с огнём выбрали обратную сторону забора, примыкающего к сторожке Сильвана и Стаси, но возражать он не стал. Запущенные в полёт «индейки» со свистом рассекали воздух и взрывались огненными всплесками о бетонную плиту, рассыпая вокруг снопы белых искр. Это завораживало, рука сама тянулась запустить в полёт следующую пламенную птицу, и Марк очень жалел, что тем вечером уходить домой ему нужно было раньше остальных. Он почти добрался до брода через ручей, когда ветер пригнал запах дыма. Марк сорвался обратно, сердце отстукивало: «Только бы не дом, только бы не дом!» Но это был именно дом. Иссохшиеся деревянные доски занялись быстро, и когда Марк, задыхаясь от бега и ужаса, долетел до свалки, огонь яркими языками уже облизывал стены сторожки. Потом он помнил только вой пожарных сирен и тоскливый стон Одноглазого Сильвана: – Стасенька! Стася выжила. Через три месяца её привез из города фургон, доставляющий продовольствие в отдалённые посёлки. Старик Сильван как мог подлатал уцелевшую часть сторожки, и они перебрались туда. Теперь в свой пакет мать собирала другое. Стерильные бинты. Баночки с заживляющей мазью. Бутылочки антисептика. Только Марк больше не относил собранное, он просто не мог снова вернуться на это место. Относила мать и по возвращению долго говорила с дедом на кухне. Как-то сестра пожелала добавить от себя несколько ленточек для волос, и Марк через тонкую стенку своей комнаты слышал, как мать тяжело вздохнула: – Не за чем ей теперь-то… – Да будет тебе, Мэри, – хмуро пробурчал дедов голос. – Не умерла же она в конце концов. – Умереть ей не дали. Но уж лучше бы дали, чем так, – мать снова вздохнула. – Страховки у них нет, едва покрыли часть расходов на интенсивку, да часть оплатил окружной социальный комитет. Но там операции нужны. А откуда у них средства? И дальше-то как девочке? Там же больше половины тела… – Тише, Мэри, дети услышат. Они сами не свои от этого, – дед понизил голос, но Марк всё равно расслышал. – Особенно Марк. Дед был прав. Марк почти не выходил из дома, всё время проводя уткнувшись лицом в подушку, хотя спать всё равно не мог. Еда не лезла в горло, а учёба – в голову, и он еле закончил зимнюю четверть. Зима в том году выдалась на редкость морозной, и жители посёлка обогревались чем могли. Сильвана и Стасю нашли через день после Рождества. Говорили, что замкнуло обогреватель и он задымился. Но Марк почему-то был уверен, что так старик Сильван решил прекратить мучения единственного дорогого ему существа, чтобы никто на свете больше не мог его обидеть. …Марк снял очки и бросил их на стол. – Я не знаю чья именно «индейка» подожгла сторожку. И, видимо, не узнаю этого никогда. Но это моя вина навсегда. Всё, что я делал потом – работа, исследования, блокатор – можешь считать попыткой её искупить. Но не только. Я хочу дать надежду таким, как Стася. Которой не было у неё. Тогда я перестал участвовать в опасных играх, больше не появлялся в той компании. Они же, опасаясь, что я выдам их, тянули обратно. Меня поколачивали, а в шестнадцать я был настоящим хлюпиком-очкариком. Я упирался, ходил в синяках, прятался в уборной и… Тимоти внезапно вскинулся. – И тут подоспел твой туалетный приятель? – Кто? Ах, Дэйв. Он помог мне пережить очень трудный период, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь достаточно отблагодарить его за это. Наши пути разошлись – я уехал в Стэнфорд, а он остался в Университете Миннесоты и на следующий год уже начал играть в Лиге. Но даже сейчас, когда мы больше не вместе, мы всегда есть друг у друга. – Ну, теперь всё ясно, – Тимоти уже стоял, сжимая и разжимая кулаки. – И я, пожалуй, пойду. Лучше не через дверь. Но почему-то, опровергая свои слова, он сделал шаг именно к двери и замер у входа в спальню. Марк поднялся следом и встал прямо у него за спиной. Они только что открыли друг другу души, и Марк дрожал, как обнажённый нерв, а он «пожалуй, пойдёт?» – И даже не поцелуешь на прощание? – Марк не верил, что мог это произнести. – Или ты целуешь меня только в присутствии зрителей? А теперь, когда мы одни, тебя это не заводит? Провокация достигла цели. Тимоти вздрогнул, а потом резко развернулся к нему. Огромная полная луна, повисшая в эту ночь над Стэнфордом, высвечивала его силуэт в дверном проёме. Казалось, время остановилось, когда Тимоти медленно шагнул вперёд, и между ними тягуче запульсировало напряжение. Ещё один шаг и реакцию было бы не предотвратить. Но Марк и не хотел. Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть, что так и не сделал. Поэтому сделал этот шаг сам, отпуская все сомнения, почти обжигая губы о горячие губы Тимоти, шепча в них: – Ты как кислород – тобой дышишь и тебя всегда мало. Пусть ты можешь сжечь дотла. Хочу гореть. С тобой. Он увлёк Тимоти в спальню, туда, где блики близкой воды дрожали на потолке, а лунное свечение высекало из них искры. Им и правда хватило одной. И Марк загорался вместе с ним, растворялся в обжигающих касаниях, воспламенялся от трения, распадался на атомы и соединялся вновь. Это была реакция чистого горения, и Марк понимал, что она необратима. Из неё невозможно выйти прежним – либо он сгорит без следа, либо изменится, но таким, как раньше не будет уже никогда. Марку показалось, что он лишь на мгновение закрыл глаза, когда Тимоти разбудил его, легко прикоснувшись губами к плечу. И Марк снова потянулся к его телу, укрытому лишь рассветным полумраком спальни и тонкой простынёй. – Мне пора. – Тим… – Пока так будет лучше. Марк смотрел как он быстро одевается, пальцы сводило от желания немедленно стащить с него все эти вещи снова и вернуть в постель. Он буквально заставил себя подняться и проводить Тимоти до ограды заднего дворика. У самой сетки забора Тимоти задержался. Паутинка рассветных лучей дрожащими нитями расшила его тёмные волосы, и Марку нестерпимо захотелось снова пропустить их сквозь пальцы, как он делал этой ночью. – Похоже у твоих соседей тоже ночка была что надо, – неожиданно заметил Тимоти. – Что? Тимоти кивнул на газон перед соседним домом братства Каппа-Альфа, где на траве самозабвенно целовалась какая-то парочка. – Интересно, кого-то проводили до дома и это прощальный поцелуй, или приветственный, потому что они там и заснули ночью? – Марк улыбнулся. – А может только познакомились, – пожал плечами Тимоти. – Некоторые при знакомстве валяют друг друга по травке. Марк ничего не мог поделать – руки сами притянули Тимоти, а губы нашли его рот. Тот ответил с таким решительным отчаянием, что ещё немного и Марк утащил бы его обратно в спальню. Но, собрав остатки здравого смысла, оторвал его от себя, выдохнув торопливо: – Я позвоню тебе. Твой номер есть у Тани в списках волонтёров. – Если не позвонишь, сам приду в гости. На этот раз через дверь, – эта дерзкая улыбка уже не казалось вызывающей. – Я теперь буду часто так делать. Марк поймал себя на том, что улыбается в ответ. – Провокатор, – проворчал он, целуя уголок улыбки. – Это будет трудно, но я справлюсь.