All about her

Я ощутила у себя в груди это — Мы рождены, чтобы быть вместе. * * *

      Прошлое.       Корона, два года назад.       Треск швов. Натяжение лент. И сдавленный выдох, когда загорелые руки крепко сжимают деревянную спинку стула.       — Достаточно, — я закрыла за собой скрипнувшую дверь и взглянула на петли. Нужно сообщить мастерам, чтобы смазали их.       Служанки отошли от Рапунцель, позволяя мне взглянуть на проделанную ими работу. С тех пор, как я стала официальной фрейлиной принцессы, у меня исчезла потребности в том, чтобы выполнять абсолютно всю работу за нее. К счастью, иногда я могла прибегнуть к помощи служанок, еще не добравшихся до работы фрейлины у королевской особы. Многие из них взлетали в поднебесье от восторга, стоило мне сообщить им, что сегодня потребуется, чтобы они занялись платьем Рапунцель, пока я выполняю другие обязанности для организации бала или коронации. Прежде, до того, как мы подружились, я старалась как можно чаще пользоваться этой невинной вольностью, искренне не понимая, почему Рапунцель просто не может попросить королеву приставить к ней несколько фрейлин, а не одну, как это практикуют принцессы из других королевств. Но позже. Позже кое-что изменилось. Я в нее влюбилась. Она влюбилась в меня.       — Платье должно было быть голубым, — я склонила голову набок. — Портной сообщал мне, что уже подготовил голубую ткань, а не сиреневую.       — Кэсс, я, — Рапунцель повернулась ко мне лицом, с трудом удерживая равновесие в кипе рюш и лент, обрушившихся на ее тело. Она выглядела в этом платье так нелепо, что хотелось снять его и заставить портного все перешить, выбрав тот фасон, который захочет сама Рапунцель. Тот, что не будет сдавливать ее и заставлять чувствовать себя не самой собой. В каждом жесте, в каждом движении — кто-то другой, не она, — это я попросила, чтобы платье сделали сиреневым.       — Рапунцель, ты… — меня вдруг бросило в жар от этого ответа, но я осеклась. Конечно, какая же она для меня Рапунцель. Больше никакая. — Ваше Высочество, — я смиренно обошла служанок, неосторожно расправляя плечи, чтобы они скрылись за моей спиной, — Вы могли бы сообщить заранее о смене цвета. До того, как весь зал украсили к завтрашнему дню в те цвета, что будут сочетаться с Вашим платьем.       С учетом того, что этими глупыми украшениями занималась я всю неделю, не покидая дворец. Мне не хватало ни секунды, чтобы выбраться на тренировку с гвардейцами или отцом. Для короля и королевы все должно было быть идеальным на балу в честь Дня Сердец. Я была ответственна за эту идеальность, и теперь мне отвечать завтра, когда окажется, что все испорчено, потому что их принцессе приспичило сменить цвет платье и никому не сообщить об этом. И эта мысль настолько выводила меня из себя, что я скрестила руки за спиной, сжимая пальцы в кулаки и тяжело дыша. Заметив мое раздражение, служанки попрощались и юрко выползли из покоев, даже не закрыв распахнутое ими же окно.       — Спасибо большое вам за помощь! — бросила им весело Рапс в надежде, что они услышат ее, а затем взглянула на меня и огорчено свела брови к переносице. Она быстро попыталась спуститься со своего подобия пьедестала, но закружилась, и я подхватила ее за локоть, помогая не споткнуться. Она на долю секунды была достаточно близко, чтобы перейти все допустимые для меня границы. Чтобы достать с глубины души, как мне казалось, упокоенные и остывшие чувства. Только горячие угли не остудишь пламенем. — Ты вовремя, — она рассмеялась задорно, подбрасывая уголки губ вверх, — спасибо.       — Платье придется сменить, — холодно отозвалась я и отошла к окну, захлопывая ставни. Шум утреннего дождя, проникающего в комнату, затих и скрылся где-то за стеклом, покорно принимающим на себя удары капель. — Оно должно было быть голубым, а не сиреневым. Я попрошу фрейлин Ее Величества подыскать подходящее платье голубого цвета, которое еще ни разу не надевали на празднества. Украшения в зале уже подобраны под голубой. У меня нет времени все менять.       — Кэсс, сиреневый цвет — очень удачливый для меня, — она неловко потерла руки между собой. — Мне нравится голубой, да и все цвета в принципе, но именно сиреневый поддерживает во мне уверенность. Ты ведь знаешь.       — Ваше Высочество, — я обернулась к ней, — из-за Ваших прихотей несколько людей, которые занимались украшением зала все предыдущие недели, наивно полагая, что их принцесса не решила тайно сменить цвет платья, всю эту ночь должны будут разряжать зал и в критически короткие сроки украшать его заново. Если Вы действительно хотите пойти в сиреневом платье, я сообщу слугам, что ночь обещает быть долгой.       У меня разгоралась злость внутри, а я уже и прекратила ее отчаянно тушить. Я прекрасно знала, чем закончится мое очередное и при этом вынужденное посещение принцессы Короны — вспыхнувшими эмоциями. Я винила Рапунцель в том, что она со мной сделала — в том, что разрушила те барьеры, которые я строила годами вокруг себя, не подпуская близко никого и ничего. Я винила ее в выборе чертового сиреневого платья. Винила в полном отсутствии хоть намека на ответственность и королевскую выдержку. Она провела уже два никчемных года в Короне, но ничему не научилась на самом деле. Она все так же оставалась собой — ветреной девчушкой с босыми ногами и эгоизмом, скрытым за дружелюбием. Я больше не верила ей. Я больше не верила в нее.       — Кэсс, почему ты так называешь меня? — в замешательстве, Рапунцель сделала несколько неспешных шагов вперед, на ходу сбрасывая ненавистные ей туфли, только бы оказаться вблизи меня и положить ладонь на плечо. Я мгновенно убрала ее. — Мы ведь подруги.       Подруги? Странный смех пробрал меня за душу, как в древней легенде про сапорийскую деревню, в которой на людей напал среди ночи бес, заставивший всех жителей смеяться до тех пор, пока они не лопнули. Будучи младше, я слышала, что детей прислуги пугают этой сказкой, стоит им лишь пустить смешок среди ночи. Меня никогда не пугали подобным, потому что я не смеялась по ночам, но, кажется, именно сейчас и ощутила каково это — разразиться абсолютно глупым бесконтрольным смехом. Мне со свинцовым трудом удалось не выпустить его дальше рта, вынуждая сгинуть в грудной клетке. Как вообще Рапунцель в голову пришло назвать нас подругами после всего, что случилось. После того, как она поступила.       — Что такое? — невинно проговорила она, полагая, что мой едва вырвавшийся хохот мог бы быть связан с попыткой разрядить обстановку.       Ох, Рапс, дорогая, неужели ты все еще не поняла, насколько глупо считать, словно я смогу все забыть так же просто, как и ты?       — Ничего особенного, Ваше Высочество.       — Если это из-за платья, то прости меня. Я не знала, что зал собираются украсить в его цвет. Хочешь — сама выберу новое или заново украшу зал?..       — Что ты вообще знаешь?       Мне казалось, что мое тело подбросило вверх от злобы. Я хотела наконец уйти отсюда, только бы не сказать еще хоть что-то, о чем придется потом неистово жалеть, ведь я просто никчемная фрейлина в еще более никчемном платье, которая не может наладить свою никчемную жизнь из-за того, что полюбила никчемной страшной любовью принцессу Короны. Помолвленную с нелюбимым больше ею вором, кравшим у Короны несколько сотен раз и так и не возместившим ущерб. Все, что я смогла, погружаясь в эти мысли, как в ураган, — дернуть ручку двери и быть схваченной вскоре Рапунцель за запястье.       — Кэсс, я думала, мы все решили. Я не хочу терять дружбу с тобой, ведь ты мне очень дорога.       — Рапунцель, — я взяла себя в руки и заставила уверенно развернуться к ней всем корпусом, — я пыталась продолжить с тобой дружить, но у меня ничего не получилось. Мы не можем продолжать притворяться подругами после того, как занимались сексом на той кровати, на которой ты спишь с Юджином, прикрываясь нравственностью, — от моих слов у нее спала непринужденность с лица и сменилась раскаянием. — Извини. Я знаю, что для тебя это было…       — …тяжело, — продолжила она за меня, вдыхая ноздрями побольше воздуха и вымещая все те эмоции, что испытала от моих слов в полуулыбку. — Я уже просила простить меня за то, что так вышло у нас. Это было неправильно. То, что мы сделали. Я помолвлена с Юджином. И не могу изменять ему. Не хочу поступать с ним настолько нечестно. Не хочу лгать ему и причинять боль. Но и не хочу терять тебя. Ты очень важна мне, Кэсс.       — Если бы ты так любила Юджина, не поцеловала бы меня на том озере. Ты бы не сжимала мои бедра своими, умоляя перестать говорить о том, что нельзя будет ничего повернуть назад и просто дать тебе то, что ты хочешь, — я отпустила руку, — меня. Если тебе так важна твоя нравственность, то почему она не проснулась до того, как ты сказала, что влюбилась в меня? — у нее загорелись щеки. — Почему она позволила тебе сыграть со мной? Почему ты использовала мои чувства, а потом решила сделать вид, будто ничего не было?       — Кэсс, прошу тебя…       — К черту твои просьбы, Рапунцель. Я открылась тебе. И поверила в то, что ты говорила мне. Напрасно.       Она обняла себя за живот, а затем сжала губы, подавляя бушующие чувства.       — Прости.       — Мне это не нужно, — я остановила ее движением руки. — Мне нужно, чтобы ты прекратила делать вид, будто мы все еще подруги. Я не могу больше с тобой дружить. Не потому что ты отказала мне, а потому что ты сыграла со мной. Поэтому, будьте так любезны, Ваше Высочество, принять один факт: я не больше, чем Ваша фрейлина. Мне нужно решить вопрос с платьем, а пока позову Фейт, чтобы она помогла Вам переодеться и провела до завтрака на террасе с королем и королевой.       — Кассандра, — она попыталась что-то еще сказать, но ее опередил негромкий стук в покои. Она смотрела на меня еще несколько секунд, прежде чем прочистить горло и выпрямить спину, как ни в чем ни бывало. — Да, можете зайти.       Дверь мягко скрипнула в очередной раз, растягивая мое раздражения на доли секунды, пока в дверном проеме не показалась фигура Эндрю.       — Доброе утро, Кэсси, — он склонил на мгновение голову, а затем посмотрел на Рапунцель. — Ваше Высочество, король позволил мне проводить Вас на террасу для завтрака.       — Доброе утро, — она ярко заулыбалась сквозь попытки отойти от нашего разговора и смятенно пожала ему руку. — Можно просто Рапунцель. А Вы?..       — Кэсси не сказала обо мне? Приношу свои извинения, я думал, она расскажет. Как неприятно вышло. Меня зовут Эндрю, — он почтительно еще раз поклонился, но уже всем корпусом и пустил улыбку, которую сам уж точно считал примером обольщения, заглядываясь косо на меня, — я посол Сиракуз. Царь Димос собирался отправить письмо о моем прибытии, но из-за шторма семи морей не удалось.       — Сиракузы? Как далеко. Вы прибыли насчет экономических вопросов? Недавно мы с отцом, — Рапс замерла, — точнее, его Величеством, обсуждали экономику ближайших к нам королевств. К сожалению, не дошли до Вашего.       — О, нет. Я здесь в качестве мирного дипломата, который пришел, чтобы узнать подробнее о дневнике короля Герц Дер Зеона и написать о нем для моего Царя.       — Как чудесно. Кассандра очень много знает о традициях Короны. Наверняка она расскажет больше, чем наш библиотекарь.       — Да, я уже знаю многое о способностях Кэсси.       — Ты дважды назвал Кассандру Кэсси. Как я понимаю, Вы подружились?       На лице Рапунцель появилась капля страха через пелену счастливой улыбки, какой она приветствует всех гостей, и впервые в жизни мне хотелось, чтобы негативные эмоции захлестнули ее с головой. Хотелось, чтобы она почувствовала то, что чувствую я. Я позволила ярости и мстительности поглотить меня без остатка. К черту. К черту выдержку и хладнокровие.       Я осторожно улыбнулась Эндрю, взглянув на него снизу-вверх. Прилив неприязни — вот, что растеклось по венам, как только я начинала играть ту женщину, которой от жизни нужно только расчесывать королевские волосы и рожать детей от мужа, в котором она души не чает, несмотря на то, что он оставляет на ней побои.       — А ты действительно очень скрытная, — мило рассмеялся он. Еще противнее, чем Юджин, поверить не могу. — Мы с Кэсси хотим записать свои имена в дневник короля Герц Дер Зеона.       У Рапунцель дернулись уголки губ вниз, а затем неестественно подскочили. Она нетерпеливо закусила нижнюю губу с такой силой, что я захотела всем своим существом прямо сейчас выставить Эндрю за дверь и поцеловать ее, прекращая тот цирк уродов, что мы устраивали друг другу. Но я сдержалась, вспоминая то, что ощущала я еще несколько недель назад. Пусть кусает губы. Пусть неестественно улыбается. Все равно.       — Правда? — сквозь ошеломление и громкий выдох спросила она. — Это ведь так замечательно. Я очень рада за тебя, Кассандра.       Нет, не рада. У нее дрожали зрачки, и она перетирала руки друг о друга, потому что ее накрывала тяжелая дрожь и тревога. Что ж, Рапс, попытайся вообразить, что случилось со мной, когда ты сделала то же самое, будто между нами ничего не было. Попытайся представить, как ты снилась мне по ночам, как я ненавидела себя за то, что не могла сдержать слез, как уходила посреди ночи в то время, в которое приходила когда-то ты, чтобы сломать несколько досок в тренировочном дворе для гвардейцев, будто это уймет чувства в груди. Будто это погасит первую боль от влюбленности. Будто это сожжет систему эмоций. Будто снова поможет мне подавить то, чему дала волю по ошибке.       — Спасибо. Я рада, что проведу завтрашний День Сердец с Эндрю, — солгала я и улыбнулась Рапунцель.       — Вы уже выбрали куда пойти? В Короне так много прекрасных мест. Думаю, тяжело будет найти уединенное место завтрашним вечером из-за количества пар.       Она пытается отговорить?       — Знаем, — Эндрю положил ладонь мне на талию, заставляя Рапс опустить тяжелый взгляд, а потом поднять в нарастающей тревоге. — Поэтому решили провести сегодняшний вечер, празднуя, а завтра оставить имена в дневнике.       — Правда? — еще один признак нервозности Рапунцель: она повторяет одно и то же слово через фразу, расширяя улыбку, словно у нее жар. — Это такая отличная идея.       — Мы с Кэсси решили заглянуть в одну новую таверну. В ней будет подавать сладости дядя Монте?       — Монти. Его сладости лучшие в Короне.       — Не сомневаюсь. Я встретил Вашего жениха, Ваше Высочество. Он как раз шел оттуда и любовался собой в отражении зеркального леденца. А что насчет вашего празднования Дня Сердец? — Эндрю вдруг дернулся и плотнее сковал широкой ладонью кожу. — Простите, если вопрос покажется бестактным. Кэсси говорила, что Вы очень открытая к народу принцесса.       — Что Вы, Эндрю! — она «радостно» махнула руками. — Можно просто Рапунцель. Мы с Юджином еще не решили, куда пойдем, но, скорее всего, это случится сегодня, ведь завтра мы оба будем на празднике во дворце.       Она вся покрывалась багровым оттенком в области лица, говоря о себе и Юджине. Готова поставить все чеканные монеты на то, что она удивлена видеть меня с другим человеком в романтических отношениях, будто под ногти загнали иглы.       — Я поищу портных, которые подберут платье для Ее Высочества, пока еще есть время, — я решила быстрее избавиться от этой наигранности, чтобы просто раствориться в обязанностях. — Эндрю, подождешь за дверью, пока я приведу служанку, которая поможет Рапунцель переодеться? Затем проведешь ее на завтрак к королю и королеве.       Я покинула пределы покоев слишком просто и привычно, почувствовав напоследок, как Эндрю дотянулся до моей щеки, оставляя на ней мокрый поцелуй. Да, ничто не собьет ощущение губ Рапунцель. Они отразились в памяти за эти две недели, и казалось, словно я их никогда не забуду. Никогда не вытравлю из сознания и продолжу просыпаться посреди ночи с онемением на каждом участке тела, которое покрывалось поцелуями Рапс. Мне казалось, что я совершаю преступление, потому что не могу прекратить думать о ней. Даже тогда, когда я чувствовала черную залу от чувств к ней, еще совсем не остывшую, я продолжала думать о ней. Вспоминать ее лицо.       Две недели мы были будто полностью под действием какого-то вещества из запасов Вэриана. Эмоции зашкаливали. Я думала, словно только тогда начала по-настоящему жить: испытывать что-то хорошее и одержимо желать сделать счастливой Рапунцель. Мы провели несколько дней и ночей в моей комнате, закрытой на несколько замков со шторами на окне, не позволяющими попасть в помещение ни лучу солнца. Я чувствовала себя счастливой. Боже, я действительно чувствовала себя счастливой и поверила в то, что Рапунцель разделяла это. Но ошиблась.       Я остановилась напротив двери, ведущей на лестничный пролет для прислуги. Яркие картинки не вспыхнули в моей голове. Вспыхнули слова, которые произносила Рапунцель, не позволяя поцеловать ее. Она решила. Так она сказала. Она решила, что не сможет лгать Юджину. Что это нечестно по отношению к нему. Она решила, сказала, а затем ушла, скрываясь через несколько метров в густой тени. Те две недели растворились на стыке ночи и утра, когда сила жизни была слабее всего. Большая часть рожениц и солдат умирали именно в это время суток. Суеверные повитухи и лекари из лазарета верили в то, что Бог спускается тогда, когда еще не ясно: день или ночь, чтобы забрать души к себе на Небеса. Я никогда не верила в это. Как можно верить в Бога, когда все, что он делает, — передает через рты священников Короны, что любить свой пол — страшный грех? Но, кажется, в тот момент я все же поверила. Как скупо и поэтично — внутри меня что-то быстро умерло и улетучилось, стоило Рапунцель уйти. Вера в любовь была для меня лишь сказкой, которая не имеет ко мне никакого отношения. До тех пор, пока принцесса Короны не поцеловала меня. А теперь словно забрала поцелуй обратно.       Утро сменялось днем. Грозовые тучи сгущались. Гвардейцы не были на тренировке весь день, поэтому двор был свободен, но в этот раз я не смогла им воспользоваться, чтобы выместить нарастающие гнев и тоску. Создавалось впечатление, будто у меня в груди воздушный шар, который вот-вот перестанет снабжаться огнем от горелки и упадет с огромной высоты, разбившись. Единственное, что имитирует его подогрев, — прямые солнечные лучи. Только это не сказка. Солнце не спасет шар. И этим подобием солнца был Эндрю. От его вида я ничего не испытывала. Совсем ничего. Лишь стоило ему дотронуться до меня, мышцы напрягались. Ощущения напоминают попытку саму себя отравить, хотя прекрасно знаю, к чему это приведет. Ведь это так глупо — встречаться с ненужным тебе человеком, только бы насолить женщине, в которую влюблена.       Влюблена. Я усмехнулась. Странно быть влюбленной после двадцати с лишним лет в полнейшем забвении, как я понимала теперь, и отказе от собственного «Я». Странно наконец перестать стыдиться того, что любишь женщин и встретить одну такую, что заменяет тебе даже любимую алебарду. Странно потом лишиться ее и снова осесть так, будто ты больная. Странно бороться с собой и доказывать себе каждую секунду, что ты в порядке, а весь мир нет, потому что как можно называть грехом любовь?       Любовь. У меня на секунду перестал поступать воздух в легкие. Я спрятала в сапоге кинжал и одернула подол темно-синего платья. В отражении зеркала была не я, а мое подобие, за которым проще всего скрыться, чтобы вообразить, будто желаю провести вечер с Эндрю. Будто мне он нравится. Будто мне нравятся мужчины. Будто я проживаю те самые годы, когда общество диктует тебе рожать второго ребенка, и сейчас мне необходимо выйти замуж. Уверена, Эндрю так и считает, не зная правду. Не зная, что женщина, которую он пригласил провести День Сердец, заставляла принцессу счастливо улыбаться и путать пальцы в лентах на корсете, только бы скорее оказаться телом к телу с фрейлиной. Я коротко улыбнулась уголком губ, пряча сбитые пряди волос за ухо.       Сумерки уже опустились на Корону. Мы встретились с Эндрю около таверны в шесть часов, как и планировали. Пока он рассказывал о том, как успешно прошли беседы с королем Фредериком и королевой Арианной, я не могла перестать думать о том, что еще должна сделать этим вечером. В половину седьмого Рапунцель обычно бродит по библиотеке, восхищаясь книгами, будто видит их впервые, и рассказывая о том, как на протяжении восемнадцати лет считала, что во всем мире существует всего три книги. Сегодня она снова пройдется по закоулкам библиотеки, выискивая что-то новое для себя, но без меня. Я перестала брать на себя уборку именно того помещения, только бы не вспоминать, как Рапунцель там заливисто смеялась. Не думать о том, как же на самом деле я по ней скучаю.       — Тяжела ведь работа фрейлины? — Эндрю положил настойчиво руку поверх моей, расположившись поудобнее на стуле за одним из столов в центре зала.       — Нет, — солгала я, — у любой работы есть свои преимущества.       — Например, постоянное общение с королевскими особами?       — В том числе, — если можно назвать общением период, когда ты переходишь от дружбы с принцессой до тайных отношений, за которые казнят мечом.       — Мне нравится твоя сдержанность, Кэсси. Она придает тебе шарма.       Я ненатурально улыбнулась ему, вглядываясь во все больше наполняющих таверну людей. Половина зала еще пустовала, а половина наполнилась любовными перешептываниями и сдержанными смешками. В Короне это было первое общественное заведение, в котором тебя обслуживали другие люди, а не ты подходил к липкому столу и покупал что-то из заранее приготовленных блюд. Еще пара дней, и от чистоты заведения не останется и следа — вся древесина пропахнет алкоголем.       — Добрый вечер, — Фейт замерла рядом со мной и Эндрю. — Что Вы будете? У нас есть запеченная утка, отварная индейка, пюре со спаржей, кагор, водка и овощные салаты.       — Разве ты не должна быть в замке и следить за тем, как украшают зал? — я повнимательнее рассмотрела ее. — Я сообщила миссис Кроули, что ответственность на тебе.       — Не переживай, — она немного испуганно заулыбалась, — когда я пошла передать Ее Высочеству, что подходящего цвета платья не нашлось и она может прийти на праздник в том, что сама выбрала, она сказала, что в таком случае сама украсит зал завтра днем. Она отпустила всех слуг.       — Действительно? — Эндрю вскинул брови и наклонился ближе ко мне. — Принцесса Рапунцель и вправду такая заботливая, как о ней говорят в Сиракузах.       Да. Очень заботливая. Настолько, что не понимает — ее слова не обладают такой силой, какой она воображает. Завтра король Фредерик придаст всех слуг своей пассивной агрессией, как только увидит, что ничего не готово к празднику. И ему не будет дела до того, как распорядилась его дочь, потому что идеальность и безупречность лица королевства всегда важнее.       — Так, что Вы будете?       — Я слышал, что в Короне подают невероятных уток. Особенно в таверне «Сладкий утенок». Мы туда не попали, но уверен, что и у Вас будет не менее аппетитно, — Эндрю заметил, что я отвела взгляд в сторону, раздумывая над тем, как уладить ситуацию с глупыми украшениями, и сильнее сжал руку. Я хотела было ее отдернуть, как вдруг взгляд пал на входную дверь за спиной: около нее послышался звонкий смех, заставивший ощутить жар в груди. — Кэсси?       Рапунцель сбросила с плеч накидку и осталась в едва закрывающем линии колен желтом платье. Оно было таким простым, но я не могла отвести от нее глаз. Юджин повесил накидку на крючок и рассмеялся, продолжая рассказывать Рапс очередную историю о своих похождениях, активно вскидывая брови и стараясь словить ее ладонь. Когда она наконец увидела меня, тут же сама вслепую нашла его руку, а я в приливе ревности сжала руку Эндрю.       — Ее Высочество, — прошептала Фейт, а за ней и некоторые посетители.       — Ты знала, что Рапунцель решит заглянуть сегодня сюда? — Эндрю переплел наши пальцы, расценив мое действие, как признак готовности продолжать вечер не просто как милую беседу, а как романтическое свидание.       — Нет, — я сквозь сцепленные зубы улыбнулась, стоило им двинуться в нашу сторону. — Мне, пожалуйста, водку.       — Какая неожиданная встреча, — Юджин замер около нашего столика и оценил взглядом обстановку. — Хладнокровная птица решила спуститься до простого народа и, — он попытался съязвить, но затем присмотрелся к нашим с Эндрю рукам, — и сходить на свидание? Кассандра, не знал, что у тебя есть сердце. Поздравляю.       — А я не знала, что у тебя есть мозг, позволяющий острить. Мы говорили Рапунцель, что будем здесь сегодня вечером. Она не рассказала?       — Я совсем забыла, — она задорно рассмеялась.       Зрачки Рапунцель тревожно бегали, а эту ее улыбку я узнаю из тысячи — испуганная. Она превратилась в маленького зверя, загнанного в ловушку. В свою собственную ловушку. Готова поспорить, что она оказалась здесь вместе со Его Комичеством не случайно. Она ничего никогда не забывает. Ни сколько раз за ночь я перевернулась на другой бок, ни сколько леденцов съедает за неделю миссис Кроули, пряча фантики в карманы платья. И не забыла бы уж точно разговор, случившийся утром. От этого мне стало на мгновение слишком весело. И от абсурдности ситуации, и от эмоций Рапунцель, выдающих ее замешательство, и от того, насколько никто, кроме меня, не обращал внимание на нарастающую смехотворность происходящего.       — Может, мы тогда присядем к вам? — продолжила Рапс и, не дождавшись официального разрешения, устроилась на свободном стуле напротив меня.       Юджин без желания опустился рядом со мной и тут же остановил свой взгляд на Эндрю. Они начали перекидываться банальными приветственными фразами. Мне было достаточно периферического зрения, чтобы наблюдать, как «очаровательная мордашка» Фицерберта постепенно морщится, завидев для себя внешнюю конкуренцию. Одного только его смятения и желания убедиться в собственном великолепии было достаточно, чтобы на одну секунду забыть о том, что придумала Рапунцель. Но секунда пробежала искрометно. Я засмотрелась на перекатывающиеся линии ключицы, когда Рапс движется, стараясь удобнее устроиться. Что бы она не придумала, это было так на нее непохоже.       — Так, как Вы с Кассандрой решили пойти на свидание? — скептически взбросив бровь, спросил Юджин. — Не пойми меня неправильно, Эндрю, но мне очень тяжело представить Кассандру с кем-то. Вместе.       Попробуй представить вместе со своей девушкой.       — Тебя тоже тяжело представить с кем-то, кроме пособника по воровским делам, но Рапунцель ведь почему-то до сих пор проводит время с тобой, — я повернула голову к нему и словила наигранную ухмылку.       — На самом деле, — Эндрю перебил нас, — Кэсси не такая, какой ты ее видишь, Юджин. Она намного интереснее. И даже ее холод больше напоминает тепло.       Фицерберт театрально изобразил тошноту, и впервые в жизни я разделяла это чувство, но, вместо сдержанного ответа выразила мечтательный смешок, зная, какую реакцию это вызовет у Рапунцель. И была права. Она сжала столовый прибор между пальцев. Ее костяшки побелели, и она закашляла.       — Я тоже в самом начале считала, что Юджина тяжело представить с кем-то. Он был резким, но, как мне казалось, никогда бы не солгал мне. Он ведь спас меня, — она говорила сначала о нем, глядя на меня, а затем встретилась с ним же взглядом, и дальше из ее рта вылетали не те слова, что могли бы описать Юджина, — и он очень дорог мне. Этому человеку я доверилась и на самом деле так сильно влюбилась, что это превратилось в постоянную потребность. Но с ним не получилось построить отношения, — тут же у Юджина спала улыбка, а Рапунцель осенило, — точнее, не получилось построить дружеские отношения, конечно же. Я ведь люблю Юджина как мужчину.       Я сжала в руке рюмку водки, принесенную Фейт и приподняла.       — За вашу с Фицербертом любовь, — я выпила ее залпом и сощурила глаза, — и, конечно, за наши отношения с Эндрю. Надеюсь, они будут такими же крепкими, как и ваши, Рапс.       Она дернулась.       — Это будет самый прекрасный День Сердец. Я ведь его проведу с Юджином. Со своей любовью, — протараторила она.       — Это ваш второй день сердец вместе. Думаю, что каждый из них будет для вас самым прекрасным. Я права?       — Да.       Ее руки вжались в поверхность стола, но Юджин продолжал сверлить взглядом Эндрю, словно выискивал у него минусы. Я попала на дешевое представление, которое начала разыгрывать Рапунцель. И даже не знала зачем. Это у нее приступы ревности, желание насолить или просто эмоциональные срывы, из-за которых она делает не то, что сделала бы, будь собой — не сходящей с ума от собственных решений, потому что они ей не нравятся?       Я посмотрела на Юджина. Он любил себя так сильно, что не замечал, кажется, как сейчас тревожится Рапунцель. Он был ее не достоин. Со своим эгоизмом и нарциссизмом он был не достоин слышать ее дыхание, ощущать, как она укутывается в одеяло посреди ночи, потому что замерзла, или просто держать ее за руку, а потом целовать. Но он это делал. И я никогда не смогу этому помешать. Было сложно определить, что именно сейчас меня злит: то, как Рапунцель сначала дала надежду, а затем отобрала, или то, что на самом деле проблема в нашем обществе. Будь оно чуть проще и прекрати устанавливать глупые правила, мы могли бы быть вместе.       Это была боль. Я подпустила ее после недель подавления за яростью и избиением мебели. Она наполнила меня изнутри, как и алкоголь. Рапунцель рассмеялась от шутки Юджина, позволяя ему коснуться ее руки. Мне показалось, что я не смогу справиться с этим. Было так легко зашивать себе глубокие порезы после неосторожных тренировок с мечом, только бы их не увидел отец и не посчитал меня неспособной. Было легко бинтовать себя, легко сплевывать кровь после удара в живот. Было даже легко справляться с глупой стиркой тонны вещей, но мне было невыносимо думать о том, что придется справляться с тем, что не поддается контролю, — с чувствами.       — Вы уже ведь планируете свадьбу? — я поддалась концерту Рапунцель и своему адскому желанию надавить на нее тогда, когда она стала терять управление над происходящим. Это так четко читалось в ее глазах: бегающие зрачки, подрагивающие подушечки пальцев и затрудненное дыхание сквозь натянутую улыбку. С моей стороны — это жестоко. Жестоко подначивать ее после того, как она пришла в таверну и всем своим видом показала, что ее речи о «неправильности наших отношений» — просто ложь. — Потому что, кажется, ты сказала Юджину, что подумаешь об этом.       Рапс рассмеялась, заправив волосы за ухо. Она посмотрела сначала на Юджина, а затем на меня, будто не корила за сказанное, а искала поддержку. Только впервые она ее не получит. Все долгие два года ей достаточно было найти мой взгляд в толпе, когда она начинала переживать, чтобы успокоиться и почувствовать — она сильнее, чем думает. На один чертов вечер все изменилось, и это я стала источником тревоги. Оставила ее в смятении, и даже обрадовалась этому.       — Мы пока что не обсуждали это, — ответила она, — но не сомневаюсь, что ты поможешь мне с выбором платья или советами.       — Разумеется, Ваше Высочество, — я отклонила голову назад, — я ведь Ваша фрейлина.       — И подруга. Ты знаешь, Кэсс, что навсегда останешься моей подругой.       — Конечно, знаю. Ты убедила меня в этом пару недель назад, когда пришла ко мне в комнату посреди ночи, — от этих слов, Рапунцель вздрогнула, — чтобы обсудить подарок Юджину на День Сердец. Помнишь? Только я могла помочь тебе с этой проблемой.       — Милая, правда? — Фицерберт мечтательно подался вперед к ней, касаясь веснушчатой щеки. — Ты ведь знаешь, что не стоило. Но что это? Гребень для волос?       — Скоро узнаешь, — улыбнулась она, пытаясь перехватить контроль. — Ты права, Кэсс. Но ты так хорошо помогла мне, что, думаю, теперь я смогу сама выбирать подарки. Ты отличная подруга.       Она сделала акцент на последнем слове, и у меня внутри сорвало рычаг. Окончательно. Мне казалось раньше, что все чувства на пределе, но сейчас я вдруг поняла, что вообще-то не хочу больше их держать в узде. Моя ревность Рапунцель к Юджину играла настолько сильно, что теперь стало просто одержимостью — заставить Рапунцель ревновать меня. Я хотела, чтобы она показала это. Хотела, чтобы перестала давать намеки, приходя в одно и то же заведение, что и мы с Эндрю, а затем так бурно реагировать на любые упоминания наших отношений. Я хотела, чтобы она вскипела от ревности. Хотела, чтобы она сдалась и поняла, как же на самом деле лжет себе.       И тогда я посмотрела на Эндрю. Я не знала, чего он хочет от меня на самом деле и подозревала в желании на самом деле навредить Короне, потому что нынешний царь Сиракуз Протей не послал бы никого в королевство без письма, даже в шторма. Только в минуту, когда злости и азарта стало слишком много, уже было неважно. Мне нужно было вывести Рапунцель. Мне нужно было заставить ее потерять контроль над своей миролюбивостью. Мне нужен был способ выместить эмоции. Мне нужен был Эндрю.       — Уже поздно, — проговорила я, глядя прямо в глаза принцессы. Поздно не было даже не немного, — думаю, что нам с Эндрю стоит вернуться во дворец, — он взглянул на меня вопросительно, и я наконец перевела взгляд на него, вскидывая одну бровь. — Я еще не показала ему его покои.       Не знаю, что было именно в глазах Рапунцель. Я больше не распознавала ее эмоции. Меня захлестнули собственные с новой силой, не давая удержаться на ногах.       Половина меня просила все вернуть назад. Половина меня заставляла двигаться дальше. Но вся я знала, что любой путь будет неправильным. Любой путь приведет меня к последствиям.       Я ощущала отвращение. Оно наполняло все тело, но даже это было лучше, чем дурацкая и никем не прошенная боль после отношений с Рапунцель. Эндрю касался моей кожи, но я думала только о руках Рапунцель. Только о том, как она заставляла чувствовать себя самым нужным на свете человеком. Только о том, как я на самом деле скучаю по ней. Он словил мои губы, когда коридоры замка опустели, и все, чего хотелось — толкнуть его и смыть с собственного языка ощущение этого поцелуя. Но мысль о том, что Рапунцель будет знать о моем с Эндрю сексе, заставляла делать шаг навстречу и целовать сквозь омерзение.       Он отклонился от меня на мгновение, чтобы повернуть ключ в замочной скважине покоев, когда неподвижная фигура Рапунцель стояла замороженной в конце коридора. Они с Юджином, очевидно, ушли гораздо раньше и не стали задерживаться. Фицерберт взял ее за руку и повел в направлении их покоев. С такого расстояния ее лица не было видно, но я и не сомневалась, что смотрю ей прямо в глаза. Смотрю в глаза и представляю, как ее изнутри переламывает, когда она видит, что Эндрю грязно утаскивает меня за собой. Потому что я видела, как это делает Юджин достаточно долго.       Кровать прогибалась под весом его тела, издавая продолжительные скрипы. Они рассекали пространство, наполненное тяжелым дыханием Эндрю. Он задевал зубами кожу шеи. И я закрывала глаза, отбрасывая голову на подушку. Пусть делает, что душе захочется. Пусть трогает, пусть сжимает, пусть считает, будто мне нравится быть с ним. Пусть. Он мне не нужен, и я здесь не для того, чтобы сыграть роль. Я здесь просто потому что хочу насолить Рапунцель. Я здесь, потому что чертовски сильно хочу заставить ее ревновать и страдать, зная, что за несколько стен от нее я сплю с совершенно другим человеком.       У меня выбивались из горла скованные вдохи. Ни одна мышцы на лице не двигалась. Я стискивала простынь, пряча лицо в подушке и готова была рассмеяться. Эмоции стихали, потому что ощущения в теле перекрывали их. Потому что рука Эндрю давила слишком сильно на бедра, принося еще одну порцию дискомфорта. Меня так переполняла ярость, что дышать становилось больно. Что я переставала чувствовать любое физическое движение или прикосновение. Настолько было плевать на происходящее в реальном времени, что становилось еще больше смешно, как от какой-то шутки. Я чего-то ждала. Воображала, как Рапунцель сейчас сидит перед зеркалом в покоях, развязывает нити на корсете, а Юджин предлагает позвать Фейт помочь в этом, ведь «у Кассандры, оказывается, есть сердце». Не сомневаюсь, что он сейчас шутит и только усугубляет состояние собственной возлюбленной. И хорошо. Пусть усугубляет. Меня просто сводила с ума мысль о ее боли.       Этой ночью я лишилась сострадания к Рапунцель, и любовь перешла границу с горячей ненавистью. Оказывается, любовь и ненависть действительно две стороны одной и той же медали. И наши отношения менялись в зависимости от того, как упадет монета. Казалось, будто все эти две недели монета стояла ребром, балансируя между двумя противоположными чувствами, и лишь сейчас резко упала, раздавливая любовь. Но я прекрасно знала, что продолжаю ее любить. И продолжу. Только сейчас ненавижу, потому что мне сделали больно, и я, как маленькая девочка, побежала жалеть себя. И разве это было не глупо?..       Тяжелое тело Эндрю свалилось рядом. Он начал улыбаться и говорить какие-то очередные сентиментальные речи, таща меня к себе в охапку. И я почувствовала, будто лишилась тела, оставив после себя только нечто похожее на человека, которым являюсь. Я почти не дышала. Сердцебиение усиливалось только от того, что после блаженных минут, когда гнев был выбит, он стал снова возвращаться, но с долей печали.       — Ты потеряла дар речи, Кэсси? — мечтательно прошептал он.       У меня вырвался еще более громкий смех.       — Да. Точно.       Я не была уверена в том, сколько прошло часов или минут с момента моего ответа. Эндрю практически мгновенно уснул, не обнаружив, что я настроена с ним разговаривать. Он спал на животе, никак не касаясь меня. Кровать была менее широкой, нежели в покоях Рапунцель. Но более скрипучая. И меня поразило дрожью после очередного воспоминания о ней. О Рапунцель. Кажется, я то проваливалась в сон, то снова просыпалась, обнаруживая себя в разных позах. С каждым подобным пробуждением тревога только усиливалась, не позволяя продолжать равномерно дышать. Я поднялась в постели, свешивая ноги с кровати, не доставая до пола.       В комнате царил полный мрак, и я будто куда-то летела, не ощущая пространства. Мне нужна была она. Мне так нужна была она, что без нее я просто была не я. И это было ужасно чувство. Дрожь переходила с пальцев на все тело. Я повела плечами, будто так могла ее сбить. Без Рапс меня просто не было. Она стала солнечным ядом, который хотелось забыть, но без нее меня не было. Действительно не было. Она нужна была мне.       Я подняла голову и посмотрела на потолок. Герб Короны. Одна линия луча. Вторая. И после пятой у меня вырвался изнутри выдох. Я выпустила весь воздух из легких, ощущая, как все внутри кричит о том, как же я все-таки глупая. Воспоминания о том, что я сделала, застывали перед глазами. Прошло совсем немного времени, но за этот короткий промежуток пришло, наконец, понимание. Я сказала много глупостей Рапунцель, которые могли ее задеть и ранить. Я заставила ее смотреть на то, как Эндрю целует меня. Но неужели мне на самом деле так нужно было, чтобы она ревновала меня? Чтобы страдала?       Две недели назад. Две недели назад на озере я обещала ей, что не оставлю и всегда буду с ней. Но разве я была с ней тогда, когда она запуталась? Если я по-настоящему была влюблена в нее, почему позволила обиде завладеть собой и причинить ей боль? Я совсем ничего не смыслила в любви, но не нужно было быть философом, познавшим несколько браков, чтобы согласиться с примитивным фактом: любовь не значит быть эгоистом.       Любовь — значит думать об интересах другого. О его благополучии. А не играть с ним в спектакле, который только приносит травмы. Неизлечимые травмы, потому что травмы от любви не заживают.       Меня чуть больше привел в чувство холод пола под ступнями. Я надела нижнюю сорочку и перекинула платье через плечо, выбираясь из покоев как можно быстрее и бесшумнее. Посреди коридора светила одна единственная свеча. Ее огонь дрожал от потоков воздуха, исходящих из открытых окон. Я потушила его коротким прикосновением пальцев, оставляя на подушечках ощущение тепла и мягкости. Наверное, кто-то из служанок, занимающихся уборкой этого крыла, по неосторожности забыл погасить, не потрудившись вспоминать, какие выговоры делает миссис Кроули за подобные оплошности.       Я прислонилась спиной к стене, придерживаясь ладонями. Что-то внутри изменилось, и это было не только чувство собственной глупости и вины. Возможно, это было разочарование в себе и своей, как всегда казалось, зрелости. А возможно, просто сожаление и первородное желание попросить прощение. Я не должна была опираться только на собственные идеи и представления о том, как решаются пассивные конфликты. Я должна была поговорить с Рапунцель безо всего этого дерьма из калейдоскопа злобы. Но, кроме того, что теперь я знала это, — я еще и знала, что даже со всеми этими знаниями не смогла бы поступить иначе в прошлом. И это было не важно, потому что я все равно не смогу изменить его. Но зато смогу изменить собственное будущее и не поступить так же.       Шаги были неспешными и больше лишенными логики. Меня покачивало, и не удавалось нормализовать движение до тех пор, пока я не завернула за угол и почву совсем не выбили из-под ног. Я замерла на месте, опираясь плечом на стену не в силах отвести глаз от Рапунцель. Она сидела на широком подоконнике в одной ночной рубашке и плотной ткани пледа. Когда она услышала шорох и посмотрела на меня, я словила эту красноту глаз от слез. И в этом была виновата я.       — Это ты не погасила свечу? — только и вырвалось у меня. Какой глупый вопрос.       — Привет, — произнесла тихо она, не бодро, — да. Решила, что тебе будет легче пройти по коридору с хоть каким-то освещением.       Господи, она оставила гореть свечу перед покоями Эндрю, зная, что я уйду оттуда среди ночи, чтобы было не так темно.       — Почему ты не спишь? — я подошла к ней чуть ближе.       — Просто не спится, — она коротко улыбнулась, а затем все же осеклась. — Нет, мне не не спится. Я ждала тебя. Чтобы поговорить.       — Я была неправа, — готова была поклясться, что, если бы позволила начать Рапунцель, не смогла бы потом заставить себя произнести вслух то, что и без того знала. У меня участилось сердцебиение. Когда я произнесла это, у Рапунцель сузились зрачки. — Мне не нужно было так реагировать. Я должна была понять тебя, а не зацикливаться на том, что мне было обидно. И мне не нужно было говорить все то, что я наговорила в таверне. Мне не нужно было хотеть заставить тебя ревновать, переспав с Эндрю. И мне не нужно было хотеть сделать тебе больно только из-за того, что ты, — я сглотнула нервный ком в горле и сделала вдох, — из-за того, что ты сделала мне больно.       — Я тоже была неправа, — Рапунцель коснулась моей руки и положила ее себе на колени, сводя брови к переносице. — У меня был и день, и ночь, и целая жизнь, но я допустила несколько глупых ошибок. И одна из них — это не наша связь, а то, что я просто оставила тебя. Так нельзя. Нельзя показать человеку, что влюблена в него, а потом закрыть перед ним дверь и попытаться дружить так, будто ничего между вами не было. Я не хотела причинять тебе боль, но сделала это. Этого будет недостаточно для того, чтобы тебе больше не было больно, но прости меня.       У нее что-то блестело в глазах, похожее на слезы, но я не успела их стереть, выпалив то, что никогда не говорила:       — Прости и меня.       Тогда, когда с моих губ сорвалась просьба о прощении, я окончательно потерялась в том, что Рапунцель — все, что мне нужно в этом мире. Лишь с одной ее рукой в моей я готова была встать на колени перед всем, что существует, если она попросит. Я влюбилась в принцессу Короны, об исчезновении которой складывали легенды, и я мечтала отыскать ее, когда отец допустит к работе в гвардии, но вместо этого она будто нашла меня. Мне не было страшно. Я не боялась того, что что-то чувствую. Я не боялась боли. Не боялась быть ею ранена. Я боялась потерять ее и готова была клясться не просто в том, чтобы защищать ее до самой своей смерти. Я готова была клясться ей в том, что всегда буду рядом. Я готова была клясться ей во всем, о чем она только попросит. Как солдат в бреду после ранения.       — Рапунцель, — я сделала спешный шаг вперед и девушка свесила ноги с подоконника, притягивая меня за лицо к себе. Ее руки похолодели от свежего уличного воздуха. Они осторожно натянули кожу щек. Мы столкнулись нос к носу в паре миллиметров друг от друга. Ее остановила какая-то нерассказанная мысль, заставившая меня саму по инерции свести брови к переносице, заглядывая в ее сияющие глаза, — я лю…       — …я люблю тебя! — она вырвала у меня слова изо рта так же быстро, как и воздух.       Рапс накрыла мои губы своими сконфуженным поцелуем на пылающих эмоциях, и уже ничего не было важно: ни то, что мы в коридоре, по которому может вздуматься пройти кому угодно, ни Юджин и Эндрю в разных комнатах, от которых мы улизнули. Кроме одного: Рапунцель. Я мягко отстранила ее от себя, надавив ладонью на область ключицы.       — Рапс, ты не должна была этого говорить.       — Я лгу не только Юджину, когда называю его своим любимым. Я лгу себе. И ложь самой себе хуже яда, — она покачала головой, не позволяя разорвать мизерное расстояние между нами. — Я не хотела, чтобы Юджин жил во лжи, потому что сама жила так восемнадцать лет с матушкой. С Готель. Он мне дорог. И я люблю его, но как своего друга. Как брата, которого у меня никогда не было. Либо я буду лгать ему, либо себе, — она взяла мою руку и прислонила к собственному лицу, еле касаясь губами ладони. Ее тело подрагивало в такт голосу, но я ничего не могла с этим сейчас поделать. Лишь быстро стерла слезу в зародыше и потерлась своим носом о ее в приступе неподдельной нежности. — Я не могу выбрать его. Знаю, что должна. Но не могу. Мои чувства к тебе сильнее, чем альтруизм. И для меня это…       Рапунцель почти сорвалась на громкий плач, едва подавив всхлип, рвущийся из груди. Ее лицо мгновенно покраснело и к щекам прилила кровь, скрывая за собой круги веснушек, напоминающие ядра герба Короны. Она подалась назад, поднимая лицо к потолку, но я быстро притянула ее обратно к себе, заключая в объятия, словно так могла скрыть ее ото всех тех переживаний, что пришлись. Никто не был виноват в том, что я полюбила ее. Никто не был виноват в том, что она полюбила меня. Никто не был виноват в том, что мы не могли загнать уже показанные чувства так глубоко внутрь себя, что не откопаешь.       — Иди сюда, принцесса, — я придержала ее тело от обессиленного спуска с подоконника. Рапс прижалась ко мне, сминая в сжатых кулаках хлопок моей сорочки, как дитя. Она хваталась за меня так крепко, что я почувствовала, будто мы находимся на тонущем корабле и понимаем, что обе вскоре погибнем, но знаем, что встретим смерть вместе. И если смерть — это последствия, которые нас настигнут, когда Юджин узнает о наших отношениях, то я готова принять ее. Мы готовы ее принять. — Знаю, что тяжело. Я рядом. Я всегда буду рядом. Клянусь. И приму любое твое решение. Прости за то, что сделала больно.       — Для меня это как груз, который не перестает давить, — продолжила она сквозь мелкие слезинки. Я чувствовала, как становилась влажной шея, в которую Рапс прятала лицо, вдыхая глубже воздух через заложившие от плача ноздри — Но я хочу быть с тобой. И только с тобой я чувствую этот мир еще более прекрасным, чем прежде. Только рядом с тобой звезды сияют так ярко. Только с тобой спадает пелена, и я люблю все, что меня окружает, неописуемой силой. Как никогда, — кулаки разжались и осторожно провели по моей спине, передавая дрожь. — Все изменилось, потому что я теперь с тобой. Потому что лишь сейчас с тобой я вижу свет даже среди ночи, — она выбралась из объятий, отчаянно смеясь и стирая слезы. — Прости, знаю, что ты не очень любишь сантименты.       — Рапс, — я не смотрела уже, идет ли кто, одни ли мы. Имела значение лишь девушка, которую я любила так сильно, что забывала обо всем. Я взяла одну ее руку и поцеловала в области запястья, втягивая в себя запах ее кожи. Кожи, которая стала чертовски родной и близкой, словно я всю свою жизнь была с знакома с этим человеком, — рядом с тобой реальность… — я замолчала, ища более подходящее слово для того, чтобы передать собственные чувства, и нашла в волосах Рапунцель. В пряди волос застряла наполовину иссохшая ромашка. Я вынула ее, кладя на подоконник, — …расцвела. Я люблю тебя.       Рапс широко улыбнулась, прикрывая глаза.       — Я пойду на что угодно, только бы не потерять тебя. Только не снова, — она сплела наши пальцы. — Ты мне очень сильно нужна, Кэсс. И как подруга, и как женщина. Женщина, которую я люблю всем своим существом. Пожалуйста, не оставляй меня.       — Ни за что на свете. Я не оставлю тебя, — наши лбы столкнулись, и, прежде, чем вновь почувствовать тепло ее губ на своих, я покачала головой, — Я никогда не оставлю тебя. Что бы не случилось, я буду рядом с тобой. До самого конца.       В ее объятиях было тепло. Мы слились телами, поцелуями, прикосновениями в потоке бесконечной нежности и одержимости только одной мыслью: остаться вместе. Мы знали, что унесем наш секрет в могилу. Знали, что каждый день будет казаться испытанием перед мгновением, когда получится остаться наедине. Знали, что будем изгоями, если о нас узнают. Знали, что нашу любовь будут считать содомским грехом, но, когда губы Рапунцель скользили по изгибам тела, заставляя хвататься за ее руки в поисках способа сдержать наслаждение минутой, это становилось так неважно.       Мы засыпали всегда на рассвете в объятиях друг друга, желая остановить время. Я не могла поверить, но впервые меня вдохновляло что-то, кроме оружия. Что-то больше, чем оружие. Рапс сопела на плече, ее волосы разлетались по подушке, а ноги переплетались с моими. Она жалась ко мне среди ночи, когда замерзала и просыпалась раньше, покрывая спину поцелуями. Мы обе были счастливы, несмотря на то, что лгали. Несмотря на то, что причинили друг другу боль. Несмотря на то, что за такую любовь меня могли казнить, а Рапунцель пощадить из-за королевской крови и отправить в монастырь. Но как любовь может быть грехом?