All about her

Убегать — не мое, И на зло — я добром. Хрупкое сердце молчит о личном, А сила в слабости, ведь слабость наша безгранична.

      — Осторожно, — Вэриан выставил руки вперед. Моя нога подкосилась, я оперлась на палку, удерживая себя в стоячем положении, — нормально?       — Да. Спасибо, — я похлопала его по плечу и коротко улыбнулась, покидая пределы его дома. — Есть новости от пограничных солдатах?       — Почтовый голубь только что принес письмо. Они будут ждать нас на границе Старой и Новой Короны. Я попросил, чтобы они взяли свободную лошадь, — Юджин многозначно посмотрел на меня. — Фиделль.       — Фиделль?       — Да. Решил, что верхом на старой подруге тебе будет лучше.       — Юджин, — его корпус полностью повернулся ко мне, когда я опустила свободную от палки руку ему на плечо, — я благодарна тебе за это.       — Кэсс, мы постоянно ругались и тратили время впустую. Я все еще считаю тебя своей подругой и не держу зла. Пусть твое возвращение домой будет в сопровождении семьи, — он хмыкнул, — даже, если речь идет о лошади. Сможешь помочь горожанам с этой проблемкой?       Он говорил о черных камнях. Я взглянула на опал, просвечивающий сквозь плотную кожаную броню и поправила плащ, прикрывая им сверху.       — Конечно. Я уберу все те, что успели вырасти.       Старая Корона оказалась заполонена черными камнями к моменту нашего возвращения настолько, что не оставалось свободного места для прогулок. Лошадям пришлось остаться ждать, когда я закончу с ними расправляться, чтобы продолжить путь. Как рассказал Юджин, за месяц их отсутствия изменения настигли королевство гораздо быстрее, и теперь было сложно винить во всем бесконтрольный опал. Я владела им, и он питался тем, что я ощущаю. Вероятно, все шипы вылезли из-под земли в тот момент, когда я сдалась и не готова была продолжать сражаться. Но все же поднялась и пошла дальше.       Две недели назад я уехала вместе с гвардией из деревни Сумбур. Несмотря на опасность нахождения вблизи замка с чудовищем, ни она, ни другие местные не захотели оставить дома. В них таилась некая неподвластная пониманию уверенность в том, что события разрешатся сами собой и они даже смогут обжить Темное Королевство вновь. Услышав это тогда, мне стало до боли смешно, но кто я такая, чтобы разрушать чью-то надежду? Когда-то и мне казалось, что я не смогу даже думать о том, чтобы продолжить бесчисленные попытки спасти Рапунцель, а затем? Затем я набросила на плечи тяжелый плащ, закрепила его бляхой с гербом Короны и оседлала лошадь, сидя на одной с Фицербертом, потому что только здоровой ноги было недостаточно для верховой езды — я бы попусту не удержалась в седле. Лишь Фиделль могла бы продолжить вести меня даже в бессознательном состоянии, но смогу я увидеться с ней только на закате — как только мы пройдем за десять часов Старую Корону, в которую прибыли за целебными смесями Вэриана, улучшившими состояние моей ноги, и окажемся на границе с Новой.       Решение вернуться в строй далось мне нелегко. Две недели в пути, будучи лишенной способности передвигаться, я не могла спать и есть. Думала только о том, как бы не ухудшить положение дел и понимала, что не имею ни малейшего понятия. Знала, что не имею права оставаться в стороне. Из-за одного только письма Рапунцель. Оно было единственным, что напоминало о ней, кроме неисчислимой армии воспоминаний. Оно было единственным, что заставило сердце трепетать не от тоски, а от надежды. Надежды, какую я, казалось, потеряла. Но Рапс смогла вернуть ее даже тогда, когда не была рядом.       Я грустно улыбнулась, касаясь одного из камней. Он засветился по рифленым углублениям и стал погружаться вниз — под землю.       — Вы преступница? — детский голос вынудил опустить взгляд вниз. Маленькая девочка с огромными карими глазами смотрела на меня с глубоким любопытством и в наивности протягивала листок с огромной надписью, какая была присуща портретам с Флинном Райдером: «Разыскивается: Кассандра», — Вы похожи на женщину с этой листовки.       Я взяла ее в руки. Меня пробрало некоторое удивление. Меня разыскивают? Как давно? С тех самых пор, как Юджин и Ланс вернулись в Корону?       — Вы предали Корону? — новый вопрос.       — Нет, я бы не предала Корону. Я просто… Я хотела спасти принцессу, — решила присесть перед ней на колено, не давая себе упасть при помощи палки, ставшей костылем. — Ты любишь ведь спектакли? — она закивала. — А, чтобы спасти принцессу, мне пришлось немного сыграть. Как роль в спектакле.       — Кого же Вы играли?       — Ее подругу, которая согласна с ней во всем. Иногда приходится идти на жертвы ради других людей, которых мы… — я осеклась, — которые нам дороги.       — Кассандра, — она позвала меня по имени и приблизилась. Я напряглась. Разговор с ней был похож на жарку хлеба без масла — все подгорает и ни к чему не приходит. Всем нутром я чувствовала, что она не понимает меня и осуждает. Это пугало, но к этому я должна была подготовиться заранее. Стать для жителей Короны вновь своей после того, как они разыскивали меня? Считали врагом? Смешно подумать. — В Короне говорят о всяком. О том, что вы с принцессой Рапунцель занимались преступными делами. Что вы, — она осмотрелась и зашептала тише, — любили друг друга. Это правда?       У меня пересохло в горле. Заслезились глаза.       — Как думаешь, что значит любить?       — Не знаю, — она замешкалась, ковыряя ботинком мокрую после дождя землю. — Наверное, это когда ты хочешь быть с человеком. Делиться с ним горячими булочками. Жить с ним и работать на поле. Хочешь пойти с ним обвенчаться в церкви. Любить — это быть счастливым с другим и знать, что счастливы с тобой. Да?       — Да, — я хотела быть с Рапунцель. Хотела съедать вместе с ней горячие булочки с маком, принесенные служанками. Хотела жить с ней и проживала одну маленькую жизнь каждую ночь в теплых объятиях веснушчатых плеч. Хотела сделать предложение и поцеловать при алтаре. Была счастлива с ней. Она была счастлива со мной, бросаясь на шею и расцеловывая все лицо, оставаясь со мной наедине. Скатилась слеза, но я утерла ее перчаткой, скрывающей загрубевшие ожоги. — То есть, любить — это хорошо?       — Конечно.       — Тогда почему ты так тихо спросила, любили ли мы друг друга с принцессой?       — Потому что… потому что церковь запрещает любить женщине другую женщину. Это неправильно.       — Лучше быть в браке с человеком, которого не любишь, но угодить церкви или быть с тем, кого любишь, и стать врагом для религии?       — Я бы, наверное, выбрала быть счастливой? — она неуверенно потопталась на месте, а затем вдруг заглянула мне в глаза без страха. Наоборот. Со смелостью и радостью. — Я поняла! Вы с принцессой были счастливы друг с другом! Это лучше, чем быть несчастливыми. Вы ведь правда были счастливы?       Счастливы?       — Кэсс-Кэсс, — Рапунцель выглянула из-под одеяла, и ее звонкий смех раздался на всю комнату. Она закрыла рот ладонью, чтобы ее не услышали, и уткнулась носом мне в шею, горячо дыша. — Мне нравится, как ты сопишь ночью и что-то бурчишь.       — Я не бучу! — я потрепала ее у макушки, загребая в объятия. — Это все ты со своей любовью к тому, чтобы жаться ко мне даже в такие жаркие летние ночи. Дышать нечем!       — Брось. Ты любишь, когда я обнимаю тебя ночью, пока ты спишь. Ты не можешь заснуть без меня.       — Ладно, Рапс. Это правда.       Счастливы.       — Да, малышка, — я смяла листовку и выбросила в сторону, — мы были с ней счастливы. Все остальное неважно. И тем более неважно, что думают другие, если ты любишь.       Девочка вдруг обхватила меня за шею, обнимая. От неожиданности я отклонилась назад и захлопала глазами, но все же не смогла удержать слабую улыбку. Как на самом деле просто рассказать детям о том, что любовь нельзя запретить только потому, что она не нравится кому-то. Вот бы можно было точно так же переубедить других. Показать им, как же на самом деле любовь прекрасна. И что ради нее готовы сделать люди. Что ради Рапунцель готова сделать я.       — Кэсс? — Юджин подошел ко мне, заставляя девочку отреагировать и отстраниться. Она шутливо отдала честь ему, попрощалась со мной и убежала в один из домов. — Милая у тебя подружка, — хмыкнул, проводив ее взглядом. — Я хотел обсудить с тобой кое-что, пока мы не прибыли в Корону.       — Что такое? — я медленно поднялась на ноги, продолжая избавляться от черных камней.       — В Корону я послал письмо о том, что с нами будешь ты и ты не пленница, но не ото всех можно ждать теплый прием.       — Я не удивлена этому. Особенно после того, что произошло, когда мы с тем монстром были здесь в последний раз. Но твое выражение лица подсказывает мне, что не в этом дело, — он смятенно кивнул. — Говори, Юджин.       — Ты и то существо в теле Рапунцель объявлены в розыск, как ты уже заметила, но не только из-за того, что пропали и потом убили несколько человек во дворце. Дело в ваших отношениях. Вас объявила церковь в розыск в первую очередь за содомию.       — Хочешь сказать, что мне грозит смертная казнь? — я тревожно вскинула бровь, остановившись. В Короне был только один единственный случай повешения за содомию. Тогда мне было десять лет, и я помню отчетливо взгляд мужчины, стоявшего с петлей на шее. Когда ему предоставили последнее слово, он лишь посмотрел на своего возлюбленного рядом с такой же петлей и прокричал слова любви.       Пробежали мурашки. Я знала, что мы с Рапунцель рискуем однажды быть раскрытыми, но все равно не могли удержаться от того, что чувствовали. За себя я не боялась — меня бы, вероятно, казнили бесшумно и самым быстрым способом, чтобы не поднимать народ на дыбы, ведь я все же была дочерью человека, который буквально говорил устами церкви самые основные законы, но Рапунцель? Рапунцель не лишили бы жизни как наследницу престола. Ее бы заставили забеременеть и родить приемника, а затем заперли бы в самом далеком монастыре и лишили возможности связаться с семьей. Разве такая жизнь лучше смерти для девушке, прожившей в изоляции восемнадцать лет и сражающейся со страхом оказаться вновь под замком?       — Да, но я сделаю все, чтобы тебя не тронули, — Фицерберт коснулся бляхи капитана гвардии. — Когда твой отец ушел вперед нас, он сказал всем, что отдает право командовать армией мне, если не вернется, — по его глазам сложно было не заметить нотки стыда. Ему всегда казалось, что он не достоин Рапунцель и снисхождения короля, но он никогда не говорил никому об этом. А я знала и давила на самое больное, только бы заставить его еще больше стыдиться. Ненавидела его любовь к своей Рапс за то, что он имел право быть с ней, а я нет. Только сейчас, — после всего, что пережили мы оба вне зависимости друг от друга — от ненависти не осталось и следа. — Если мне и гвардейцам придется рискнуть всем, чтобы спасти тебя от казни, то мы это сделаем, ведь от тебя зависит, спасем ли мы Рапунцель. Только ты обладаешь силой, равной ей.       Я замешкалась. Он считает, что для победы над Рапунцель нужна потребуется просто сила, как та, какой обладает она сама?       — Юджин, разве Вэриан не рассказал тебе о лунном камне?       — Он собирался, но не успевал. Сказал лишь, что нашел способ спасти Рапунцель вместе с тобой еще в замке.       Так он не знает.       — Носителя лунного камня или солнечной капли нельзя убить. Даже если меня решат повесить — ничего не выйдет.       — Что ж, это звучит обнадеживающе. Просто будь готова, что не все еще в курсе.       — Не переживай об этом.       Мы доехали на лошадях рысью до границы с Новой Короной раньше ожидаемого. Вечер только напоминал о своем скором наступлении покрасневшими лучами солнца. Я всмотрелась в них, щурясь, а затем набросила на голову капюшон плаща, скрывая под ним неестественную голубизну волос. Меньше всего мне сейчас хотелось привлекать дополнительное внимание и встречаться с напряженными взглядами горожан. Если я их не предавала, то нельзя было отрицать тот факт, что обманула и не смогла полноценно защитить.       — С возвращением в Корону, — пограничник отдал честь Юджину. Его взгляд забегал по его форме и бляхе капитана. — Где Капитан?       — Погиб в сражении, — я не дала Фицерберту ответить, выглядывая из-за его плеча. Несколько прядей выбились из собранной копны волос и зашевелились по ветру. Когда солдат заметил это, на лице застыла гримаса ужаса. Он не потянулся к оружию, а лишь отступил, пропуская лошадей вперед. — Теперь за моего отца Юджин. Капитан Фицерберт.       Возможно я позволила себе лишнее, представив гвардейцам их нового начальника, хотя еще сутки назад считалась преступницей, но Фицерберт отчего-то улыбнулся мне, помогая в очередной раз слезть с Максимуса. У ворот уже стояла запряженная Фиделль. Ее тяжелые копыта топтались по каменистой земле. Когда я подошла к ней ближе, хромая и чувствуя, как в спину упираются чужие заинтересованные глаза, она наклонила голову вперед. Наши лбы соприкоснулись. Я чувствовала ее дыхание и фырканье. Такой домашний запах сена. Такое домашнее прикосновение к родной гриве. Такой домашний уют.       — У меня для тебя подарок, Кассандра, — отец похлопал меня по плечу. Я почувствовала противный запах навоза, нагоняемый ветром из конюшни.       — Сегодня ты посадишь меня в седло лошади-тяжеловоза? — я посмотрела на него. — Мы будем кататься рысью?       — Для рыси на тяжеловозе тебе еще рановато, — он рассмеялся, — но да. Сегодня ты сядешь в седло тяжеловоза. Смотри, — руками он отворил двери, пропуская меня внутрь. В конюшне стоял смрад и слышалось ржание коней. Некоторые всадники обернулись на нас, но продолжили чистить своих лошадей. Отец остановился рядом с самым последним загоном. Сначала мне показалось, что там никого нет, но все изменилось, когда я столкнулась взглядом с лежащим на сене жеребенком. — Как тебе?       — Кто это? — я мягко опустилась на колено перед животным и протянула ему руку.       — Это жеребенок. Будущая кобылка-тяжеловоз. Родилась несколько дней назад. Что скажешь?       — Не знаю, — я неловко пожала плечами и вдруг почувствовала, как жеребенок уткнулся мне носом в ладонь, заставляя упасть на спину от неожиданности. — Подожди. Это… Она? Она твой подарок?       — Да. Должна же ты была однажды обзавестись своей лошадью. Как назовешь ее?       Я не могла пошевелиться, упрямо глядя в звериные глаза. Она словно разговаривала со мной, подступая неловкими движениями ближе.       — На латинском fides означает верность. Ее будут звать Фиделль.       Не я выбрала Фиделль. Она выбрала меня.       Фиделль толкнулась мордой мне к руке, зарываясь носом в раскрытую ладонь. Да. Теперь я дома.       Верхом на ней уже в одиночестве я добралась до замка. Никто из горожан еще не знал о моем возвращении, и обычный солдат с капюшоном на голове не вызывал подозрений. Лишь, когда моя нога ступила на землю перед самым входом в замок и поток ветра сорвал капюшон, я услышала, как служанки, помогающие отремонтировать фасад здания после разрушений чудовища, одновременно прильнули к стене, шепчась и дрожа от страха. Я не смогла ничего им ответить и только свела брови к переносице. Корона изменилась. Ее народ изменился. Он стал зашуган, встревожен. И всему виной случившееся в путешествии. Его не должно было быть. Оно произошло из-за того, что я показала Рапунцель черные камни в лесу. И это я должна исправить свои ошибки.       — Не бойтесь, — Фицерберт попросил солдат загнать лошадей в стойла и мирно протянул руки служанкам. — Это все еще наша Кассандра. Она всегда была с нами, но ей пришлось притворяться, что она стала врагом. Все ради спасения нашей принцессы. Порядок?       Они недоверчиво закивали, сверля меня взглядом.       — С лунным камнем или без него я все еще лучше вас всех взбиваю подушки, — я попыталась отшутиться, но вместо этого встретила непонимание. — Ладно, я могу помочь, — Юджин одобрительно кивнул мне. Еще три месяца назад я бы за такое отвесила ему пару подзатыльников, приговаривая, как мне не нужно его одобрение, но сейчас именно в этом и нуждалась. — Вам ведь нужно залатать образовавшие дыры на стенах? — служанки переглянулись. Я вздохнула, зная, что не получу от них того ответа, который жду, и приподняла руку, позволяя черным камням гладкой поверхностью перекрыть все неровности. — Вот так. Выглядит неплохо, — они пораженно обернулись, выпуская из рук инструменты. — Правда, придется перекрасить в основной цвет, — тишина. Не знаю чего ожидала. Благодарности? Улыбки? Неважно. Они все равно продолжат шарахаться. Залатанные дыры не исправят случившиеся в замке убийства месяцем ранее, которые я не остановила. — Не за что.       — Идем, Кэсс, — Юджин помог мне перешагнуть высокий порог замка, уводя в сторону. Двери за нами закрылись.       Я слышала сквозь открытое окно сплетни служанок, приговаривающих далеко не об убийствах, которые терзали мою душу. Они обсуждали Рапунцель.       «Как думаешь, они занимались сексом?» — зашипела по-змеиному одна.       «С ума сошла? Как бы они могли. Они же обе женщины!» — ответила вторая.       «Я слышала, что такие, как они, пользуются пальцами».       «Ужас. Думаешь, принцессу и эту ее фрейлину казнят?»       «Принцессу? Ни за что. Король и королева обожают ее, сами знаете. А вот эта Кассандра всегда была странной. Даже еще и одевалась, как мужчина. Видели ее волосы? Жуть».       Я сжала кулак. Зубы заскрипели. Противные сплетницы. Хуже торгашей на базаре, которые лгут прямо в глаза, пытаясь выдать некачественный товар за идеальный. Злость пробрала до самых костей. Небольшие шипы затрещали рядом с моими ногами, светясь и искрясь. Юджин, заметив это, быстро подошел ко мне, отворачивая от окна:       — Ты чего?       — Я знаю, что люди будут видеть во мне больную, потому что я люблю женщин. Но я не позволю им распускать слухи о Рапс. Она не заслуживает всего этого!       — Ты тоже, Кассандра, — он схватил меня за плечи.       — Что?       — Ты не заслуживаешь слухов, которые вокруг тебя ходят и будут ходить еще больше с твоим возвращением.       — С чего бы тебе это говорить мне? — я подозрительно присмотрелась к нему. Ни одного намека на злой умысел. Но в чем его выгода? Почему он не холоден? Почему не находится на грани приступа гнева по отношению ко мне? Это ведь я увела его невесту. Из-за меня она пострадала. Из-за меня его сердце разбито. — Фицерберт, я не понимаю тебя.       — Тебе кажется странным, что я не злюсь на тебя?       — Именно так. У тебя есть много причин, но вместо этого ты пытаешься сказать что-то ободряющее. Да еще и отдал мне письмо Рапунцель. Ты ведь любишь ее и мог бы просто выбросить, чтобы мне не хватило духу встать на ноги.       — Ты бы сделала это, если бы знала, что Рапунцель искренне любит меня?       — Нет.       — И я не могу. Когда любишь человека, ставишь его интересы превыше своих. Ты решила сделать вид, будто предала нас, и осталась один на один в замке с тем существом, чтобы спасти Рапс, — он наклонился ко мне ближе, — Кэсс, я слышал от Сумбур, в каком состоянии было твое тело, когда она нашла тебя. Ты была вся в крови, ты знаешь это? У тебя нет ногтя на одном пальце, сломана нога и множественные ушибы, разрывы, ссадины. Оно убило твоего отца и надругалось. После всех тех недель, что ты провела с ним, ты смогла сбежать только полуживой. Ради кого ты все это сделала?       Его слова тронули меня. Он сказал нечто, что одновременно и напугало, заставив вспоминать все, что было в тот кошмарный период, переполненный болью и криками, и пробудило высшую форму любви к Рапунцель. И это все было только для нее. Все жертвы были только для нее одной. Чтобы спасти ее. Чтобы даже отдать жизнь.       — Ради Рапунцель, — я вдохнула воздух в легкие.       — Ты пошла ради Рапунцель на многое, поставив ее интересы выше своих. Я знаю, что ты любишь ее. Той любовью, которую Рапунцель ко мне сама вряд ли испытывала. И у меня было достаточно времени, чтобы подумать об этом. Я начинаю понимать. У любви нет пола. Она делает безумные вещи, несмотря ни на что, — Юджин тоскливо покачал головой. — Ты моя подруга, и мы вместе любим одного человека. Я не позволю тебе дальше бороться одной. Мы спасаем ее, и ты не должна все делать сама. А теперь идем. Быстрее поговорим с королевой — быстрее перейдем к плану действий.       Мы дошли до тронного зала. Все коридоры восстановили, но ковры убрали. Вероятно, не смогли отмыть кровь. Я занервничала перед встречей с королевой, но постаралась скрыть нервозность, сложив свободную от костыля руку за спиной. Плащ скрывал грудь, не позволяя лунному камню светиться слишком ярко. Главное не давать эмоциям волю, и не произойдет ничего страшного. Юджин, толкая дверь, прошептал что-то шутливое сам себе под нос, как делал когда-то на удачу, но я не разобрала слова и лишь сосредоточено прошла вперед, стуча каблуками сапогов в так с ним.       — Здравствуй Юджин, — Арианна сидела на троне одна. Фредерика нигде видно не было. Ее лицо потускнело. Под глазами образовались глубокие темные круги. Словно годы решили слишком быстро взять свое и потащили ее на дно — к старости. — И Кассандра. Мне сообщили о содержании письма. Я хотела бы доверять тому, что узнала.       — Ваше Величество, я готов поклясться, что Кассандра пыталась помочь Рапунцель, но решила не подвергать нас опасности и сделать все самостоятельно, из-за чего сама пострадала.       — Королева Арианна, — я решительно вышла вперед, игнорируя тяжелый страх, опустившийся на плечи грузом, — Вы знали меня еще ребенком. Я всегда оставалась верна Короне и королевской семье. Моим долгом было защищать принцессу любой ценой. Мои сожаления не изменят сейчас ничего, но я преклоняю перед троном колено, — я, придерживаясь за палку, опустилась вниз, — и готова пожертвовать собой, чтобы вернуть Вашу дочь в целости и сохранности.       Вряд ли Юджин сейчас мог бы серьезно воспринять последнюю фразу, не зная ничего о способе спасения.       — Кассандра, — голос Арианны был томным и напряженным, — ты права: я знаю тебя с тех самых пор, как твой отец привез тебя во дворец. Ты была моей фрейлиной, и я не сомневалась в том, что именно ты сможешь стать самой лучшей фрейлиной для Рапунцель. Она для меня была дороже всего. Можешь ли ты представить, каково матери узнать, что ее дочь пребывает в неком подобии отношений со служанкой? — она прыснула. Омерзение в интонации. Я продолжала стоять перед ней на колене, прижимаясь к палке. — После того, как вы остались в Темном Королевстве, Его Величество слегло с болезнью. Он болен, и только спасение дочери поставит его на ноги. Корона в отчаянии. Наш авторитет среди других королевств уже подорван. Сначала наследница престола нарушила закон о содомии, затем король лишился сил.       — Я сожалею о той боли, что принесла Вам.       — Это не имеет значения, Кассандра. Ты все равно предала нас и совершила тяжелый грех. Я попрошу святого отца помолиться за твою душу. Суд состоится завтра на рассвете, — Арианна непоколебимо встала, разгоняя свои же сомнения. Такая напористая и такая строгая, какой никогда не была. Прежде таким оставался ее супруг. Но его не было, и она принимала все удары на себя.       — Ваше Величество! — Юджин буквально поднял меня обратно на ноги, остепеняя. — Ни один из нас не смог бы справиться с тем, что пришлось пережить Кассандре один на один с тем чудовищем. Она боролась за Вашу дочь, пока мы все бездействовали и боялись что-то предпринять. Она нашла способ спасти ее, вернулась в Корону и преклонила перед Вами колено в знак преданности. Она единственная, кто в силах помочь нам. Как новый капитан гвардии я не позволю, чтобы с Кассандрой что-то случилось. Если Вы допустите суд и на нем ей вынесут смертный приговор, она все равно не погибнет, но я точно знаю — ни один гвардеец не согласится поднять на нее оружие. Я позабочусь об этом.       — Капитан Фицерберт, — официально перебила его пронзающую речь королева, — ты служишь Короне. Наше королевство переживает нелегкие времена. Не в твоем положении диктовать трону условия.       — При всем уважении, Вы не знаете, что творите. Кассандра очистила Старую Корону от черных камней, которые терроризировали горожан месяцами. Помогла восстановить фасад замка. Ей под силу помочь вернуть Короне прежнее состояние. И только ей под силу бороться с существом, которое овладело Рапунцель. Без нее мы бессильны.       Женщина тяжело вздохнула и спустилась ко мне. Она любопытно рассмотрела все детали моего лица, остановилась взглядом на шее, все еще хранившей следы удушения, и наклонила голову вбок.       — Как я могу быть уверенна в том, что Кассандра не лжет?       — А как Вы можете быть уверенны в том, что лжет? Вы не видели ее такой, какой она была, когда мы нашли ее. Сейчас не время проверять на преданность.       — Ты можешь преследовать личные интересы, потому что Кассандра твоя родственница?       Я насупилась и едва успела спросить, как Юджин продолжил, вырывая изо рта все слова:       — Наше родство не имеет никакого значения.       — Ты готов поручиться за нее своей жизнью?       — Да.       Родство?       — Тогда свобода Кассандры остается под твою ответственность до тех пор, пока Рапунцель не вернется домой. Затем суд состоится вне зависимости ни от чего.       Родство.       Поклон. Прощание. Юджин вывел меня в коридор, когда у меня не осталось ни единой здравой мысли в сознании. О чем королева говорила? Что еще за родство, если я и Юджин совершенно чужие друг для друга люди, которые даже родились в разных местах?       — Что это еще за родство такое? — я заставила его остановиться за поворотом в полумраке, куда не попадал вечерний свет и где нас не могли услышать лишние уши. Фицерберт замялся на месте, недовольно оглядываясь назад. Он не мог подыскать подходящие слова или же просто не хотел, пытаясь оттянуть время прежде, чем я узнаю что-то, о чем он, видимо, не хотел говорить. И я все же узнала. — Мы друг другу никто. Или, думаешь, стал капитаном гвардии вместо моего покойного отца и теперь мой отчим? — я хмыкнула.       — Кэсс, я не собирался скрывать от тебя это, но пока не было надобности рассказывать.       — Рассказывать? Что?       — Помнишь, мы нашли листовки с моим розыском в Темном королевстве?       — Да.       — Мы говорили с Эдмундом об этом. Он вернулся вместе со мной и… — он замялся, — и Лансом.       — А что с Лансом?       — Что с Лансом?       — Так и будешь отвечать мне вопросом на вопрос? Ты сделал паузу. Что с Лансом?       — Кэсс, может быть все же будет лучше, если обо всем ты начнешь узнавать постепенно, а не за один день?       Я настойчиво скрестила руки на груди. Юджин понял, что пререкаться со мной будет бесполезно и ему придется все же выложить мне все, о чем я хотела или, наоборот, не хотела узнать. Хотя правда порой бывает чертовски неприятной, только она не заведет в тупик и даст шансы на выживание, адаптацию. По взгляду мужчины я уже заранее представляла, что слова ему дадутся нелегко, а мною так же нелегко примутся. Но что вообще было легким с момента возвращения Рапунцель в Корону из заточения в башне? Ровным счетом только вес ее тела на моем.       — Ланс погиб.       — Что? — я задержала дыхание. Юджин отпрянул к стене, отводя заслезившиеся глаза в сторону. — Как?       — Когда то создание заставило взять тебя лунный камень и шипы стали прорастать просто отовсюду, один из них прорезал ногу Лансу. Нам пришлось бежать из Темного королевства пешком. Только потом добрались до деревни Сумбур и взяли лошадей. Мы думали просто царапина, кровь ведь остановилась, но потом, — он сделал паузу, покачивая головой, — вернулись в Корону и стало хуже. Ланс молчал, как рыба. Чертов дурак, — тревожно рассмеялся. Слеза скатилась быстро по щеке, и он утер ее незаметно, проморгав несколько спешных раз подряд. — Оказалось, что подцепил какую-то заразу и загноилось. Пришлось ампутировать. Умер на столе в лазарете от потери крови.       — Юджин, мне… — это моя вина. Еще одна смерть полностью по моей вине. Защемило в груди. Не могла от стыда и вдохнуть. Руки дрожали.       — Нет-нет, Кэсс, не говори. Я не хочу тебя винить, даже если и твоя вина тут есть. Не хочу. Ланс был моей семьей и ни с кем, кроме него, я не мог так веселиться. Никто так не был близок, как он, — его боль заставляла меня чувствовать ее тоже. Я не была Лансу подругой, но он всегда оставался ко мне добр. Всегда заботился о нас больше всего и всегда оставался радостным, когда наступали темные времена. Вместе с Рапунцель они могли стать светом в дождливую хмурую погоду. И ради своих он готов был бросить воровское дело. Ради Юджина. И умер только из-за чреды событий. Из-за лунного камня, волос Рапунцель. — Я не хочу винить тебя и не хочу, чтобы ты винила.       — Прости меня. Юджин, прости, что из-за меня ты потерял единственного родного человека.       — У меня, возможно, больше и никого не будет, если и Рапунцель не станет, — его голос стал хриплым от слез. Начал шептать и подошел поближе, кладя мне руки на плечи. Он несколько раз сжал мою кожу сильнее, поджал губы и вдруг стал громче, наклоняясь ближе: — Эдмунд копил эти листовки с розыском столько лет, потому что я был его сыном. Я родился в Темном королевстве, и меня еще маленьким оттуда эвакуировали, но отдали в приют Короны. Мне самому было трудно поверить, но…       — Стой-стой, ты сын Эдмунда?       — Да. И мне было сложно в это поверить, принять это, но все сошлось. И по датам, и по…       — Юджин, ты действительно сын Эдмунда?       — Да.       Мы смотрели друг другу в глаза несколько секунд. В горле было сухо. Я тяжело дышала через нос, еле как потребляя воздух. От жары в плотной одежде было невыносимо. Пот скатывался каплями по спине. Невозможно было описать, что я ощущала в ту минуту. В ту долгую и уже никак неисчислимую минуту забвения, небытия, когда приходилось переваривать два страшных факта одновременно: гибель Ланса и родство с Юджином, о котором он и сам знал. Я и Юджин. Я и Юджин брат и сестра. Родственники. Всю жизнь ими были и не могли даже допустить такой мысли.       — Эдмунд рассказал тебе обо мне тоже, верно?       Он кивнул.       — Ты моя сестра. И как бы долго мы не выводили друг друга из себя, ты единственная, кто у меня сейчас есть наверняка. Я не хочу потерять и тебя, понимаешь?       — Ты так пытался помочь мне, взял на себя ответственность за каждый шаг и простил за все, потому что знал, что я твоя, — у меня едва смог повернуться язык, — сестра?       — Можно и так сказать.       Я опустила взгляд вниз. Я потеряла отца, но обрела брата, какого и не думала получить. Брата, оставившего все плохое между нами позади и сделавшего то, что причинило ему самому страдания, только бы заставить захотеть встать на ноги. Брата, который точно так же был для меня единственным близким, пока Рапунцель была не с нами. Брата, к которому я сейчас вдруг потянулась, боясь обнять, но все же обняла, скрывая лицо в плече. Он крепко обнял меня в ответ, касаясь широкой ладонью волос и плавно гладящей по волосам в поисках самоуспокоения. Он тихо шмыгнул носом и спрятал его моей макушке. Он все еще Юджин. Все еще Юджин Фицерберт, но теперь и мой брат.       — Я не хочу этого говорить, но у меня тоже никого не останется, если мы не спасем Рапс, — я шепнула ему это. Одна единственная мысль разрушила дом, выстроенный на воспоминаниях. Способ спасти Рапс. Я ошеломленно отстранилась, держась за его локоть. В моих глазах отразилась паника. Он перенял ее, не успев спросить. — Юджин, ты должен знать, что мы знаем с Вэрианом. Есть возможность спасти Рапунцель. И, вероятно, мы сможем это сделать наверняка и быстро.       — Тогда почему мы медлим? — он радостно заулыбался. — Что не так?       — Вся ее сила заключена в солнечной капле. А тьма появилась там после того, как она прочла темное заклинание, написанное для лунного камня. Лунный камень питает ее каплю.       — То есть, нужно просто убрать эту тьму? Вернуть лунному камню?       — Да. Но для этого потребуется уничтожить камень.       — Что для этого нужно?       — Нельзя просто так уничтожить камень. Он будет защищаться.       — И как нам быть?       Я отошла к другой двери, проводя по ней нервно рукой.       — Не молчи, Кэсс.       — Лунный камень, когда я взяла его, вжился в меня. Его нельзя так просто снять. Он стал как бы частью меня. Еще одним органом, поэтому вся его сила буквально часть меня.       — И? — ему не терпелось. Он шел за мной, пытаясь встретиться взглядом.       — Что происходит с человеком, если его орган отказывает?       — Он умирает.       — Да. Лунный камень, будучи своеобразным новым органом, должен отказать. А для этого я должна умереть.       — Но ведь лунный камень не даст тебе умереть. Вэриан говорил об этом.       — Только если я не захочу этого. Юджин, я должна убить себя сама, и тогда лунный камень просто откажет. Он перестанет питать тьму в Рапунцель. Тогда она вернется.       — Спасение Рапунцель возможно через…       —…да. Через мою смерть.

* * *

      — Это самая глупая идея из всех, что я слышал.       — В ней есть смысл.       — Нет!       — Это звучит нормально!       — Не нормально. Как можно убивать ради спасения? Это же идиотизм.       — Если тебе не нравится, это еще не значит, что это идиотизм.       — Я не дам Кэсс убить себя.       — Никто и не говорит, что мы сделаем так. Я просто говорю, что это имеет смысл.       — Так ты согласен придумать новый план?       — Разумеется.       — Если бы был другой способ, об этом написали бы, — я перебила громко спорящих Юджина и Вэриана, ударяя рукой по столу. — Убить саму себя — единственный вариант.       — Брось, Кэсс, — Фицерберт отмахнулся, — ты же знаешь, что иногда эти гении, все знающие о магии, ошибаются. Мы придумаем что-то другое, вот и все.       — Не в нашем положении мешкать и терять время, когда мы даже не знаем, получится ли что-то другое.       — Если и так, то ты могла убить себя и раньше. Ты сама не хочешь этого делать, верно? — Вэриан посмотрел на меня. Он был прав. Верно.       Мы провели ночь за разговорами в комнате во дворце, где поселился Вэриан, перерывая всевозможные книги, словно там мог бы быть ответ. Все знали, что это ни к чему не приведет, но просто не хотели соглашаться с тем, что суицид буквально самый точный способ, который может вообще быть сейчас для нас. И действительно единственный. Если бы был другой, мы бы уже знали об этом. Королева не присоединилась к нам. Она просто не могла. Ей приходилось отвечать на письма из других королевств, успокаивать толпу и поддерживать тяжело заболевшего Фредерика, который не выдержал свалившуюся новость о Рапунцель. Я хотела прийти к нему с извинениями, но они попусту не нужны были ему. Он бы только пуще разнервничался, видя лицо человека, который все эти годы служил ему честью и верой, а затем лег в постель с его дочерью, зная, что это незаконно. К тому же, все мои часы пребывания в Короне обернулись таким шквалом слухов, что визит церкви оставался вопросом времени, к нему я не готова была. Не готова была, потому что знала, что не выдержу их злости к женской любви и отвечу всеми возможными грубыми словами.       — А если просто отдать лунный камень кому-то другому?       — И попросить его убить себя? Многие согласятся?       — Я соглашусь! — Юджин дернул меня за руку. Взгляд был безумен. — Я убью себя и спасу Рапунцель. Кэсс, это хорошая мысль.       — С ума сошел? — я рассмеялась от шока. — Я не позволю тебе принести такую жертву.       — Мне незачем больше жить. Я сделаю, что угодно. Моя жизнь все равно ничего не стоит.       — Я не допущу того, чтобы хоть кто-то из моих детей пострадал, — спор прервал Эдмунд. Он шумно открыл дверь, входя внутрь. Мы все обернулись на него, замолчав. Он выглядел гораздо бодрее, чем при нашей первой встрече. Не такой раздавленный и печальный. И он смотрел на меня так же пристально, как тогда, не решаясь подойти ближе, но не от страха, как другие горожане, а от незнания, как вести себя. Он присел на стул между Вэрианом и Юджином. — Кассандра, я сожалею о гибели твоего, — закашлял, — отца. Он отдал жизнь за Корону, как истинный гвардеец.       — Он погиб, потому что пытался защитить меня, — строго отозвалась я, но затем осеклась. Эдмунд не виноват ни в чем. — Извините.       — Нет, не стоит извиняться. Я понимаю. Потерять близкого тяжело. Не знаю, что ты переживаешь сейчас. Когда моя жена погибла, я был вне себя от горя и ярости. Мне придавала жизнь только мысль о том, что Готель дала мне тебя на воспитание. А затем мысль о том, что о тебе позаботится Майкл. И мысль о том, что мой сын все же жив. Вы оба давали сил доживать годы, а теперь вы рядом и я не хочу ни одного из вас потерять, — он был так искренен с нами, сжимая в кулаке одну руку, что стало не по себе. — Вы не чувствуете ко мне ничего, и это я принимаю, но я чувствую любовь к вам. Все же вы — моя кровь.       — Это дело чести. Если я должна умереть ради Рапунцель, то я… — вновь ком в горле. Такое говорить даже тяжело.       Я не смогла закончить фразу, отвернувшись. Отвернувшись от них всех. Они не понимают, что значит быть в таком положении. И сама я не понимаю. Погибнуть, защищая собой Рапунцель — одно, но наложить на себя руки — совсем иное. Я не была готова к подобному даже в мыслях. И не думала об этом никогда. Самоубийство запрещали совершать даже гвардейцам, если они попадут в плен, потому что умереть нужно с честью. А что за честь здесь? Так похоже на побег от решения проблемы. Все просто потому что мне невероятно страшно. Не хочется умирать. Хочется жить дальше и хочется снова увидеть родную улыбку на веснушчатом лице. Хочется переплестись с теплой рукой и поцеловать еще раз ее губы. Хочется. Так сильно хочется, что нет сил даже сдержать слезы.       Юджин понял это и взял меня за руку, будто пытался подбодрить этим жестом. Он тоже любит Рапунцель и не меньше моего хочет снова оказаться рядом с ней. Хотя бы как старый друг и тот, кто любит ее даже не взаимно. Он такой же, как и я. Готов ради нее на все. Он сейчас единственный, кому под силу разделить мои чувства. И он единственный, кто перестал бояться говорить о моей любви к ней. Кто больше не осуждал. В такое непосильно тяжелое время он стал мне семьей. Самым близким. И его руку я сжала в ответ, сглотнув все слезы и желание рыдать с воплем.       — Все хорошо, Кэсс, — его мягкий голос помог мне наконец повернуться к нему. — Мы найдем выход. Обязательно найдем. Ради тебя и Рапунцель. Пообещай мне, что не оставишь меня одного, ладно? — я неуверенно кивнула ему. — Мы устали после долгой дороги. Будет лучше, если все лягут спать. Утро вечера мудренее.       Фицерберт помог мне добраться до двери в мою комнату. Все эти минуты мы шли в тишине и не проронили ни слова. Только когда он взялся за ручку и передо мной открылся вид того, что вызвало яркие вспышки воспоминаний, у меня задрожали колени. Я почти свалилась с ног с громкими слезами, как почувствовала, что меня крепко держат и дали медленно сесть, не травмировав сломанную ногу сильнее. Я плакала и смотрела на аккуратно заправленную мною же постель, которая когда-то оставалась такой теплой. Которая когда-то долго хранила тайны наших с Рапунцель ночей любви, нежности, страсти и любимого жара. Эта постель была полна искр. Искрилась картинками. Я будто все это вновь увидела и пережила. Но не могла справиться. Слишком. Слишком много боли и эмоций.       — Хочешь поговорить об этом? — вдруг тихо спросил Юджин, приобнимая.       — Я так скучаю по ней, — голос был похож на писк. — Она всегда просыпалась раньше, знаешь?       — И будила тем, что щекотала нос или волосы.       Я засмеялась вместе с ним.       — И еще вечно жалась по ночам, хотя никогда не мерзла.       — Точно.       — Это ведь так глупо и неправильно говорить с тобой о ней в таком контексте. Мы занимались любовью, встречались, ходили на свидания у тебя под носом столько времени.       — Нельзя изменить сердце. Я всегда буду любить Рапунцель, и эта любовь дает мне силы уважать ее любовь к тебе. И твою к ней. Я не встану между вами. Я давно простил вас.       Я посмотрела на него. Случившееся изменило и его тоже. Сделало менее веселым. И открыло с новой стороны. Со стороны мудрого человека, созревшего до того, чтобы не держать зла на тех, кто причинил ему боль. Это заставляло меня плакать сильнее, не в силах понять, как он смог. И как он стал таким эмоционально стойким, стабильным.       — Я не смогу зайти туда.       — Не нужно. Мы найдем другую комнату для тебя. Если тебе будет лучше, я могу посидеть с тобой, пока ты не заснешь. Я не могу до сих пор спать один. Слишком сложно.       Мне будет лучше. И ему будет лучше. Мы нуждались сейчас друг в друге, как ни в ком другом.       Мы оба заснули в гостевых покоях на одной кровати, обнимая друг друга под одним плотным одеялом, которое как бы скрывало от грозы за окном, прорывающейся громкими стуками капель дождя в сознание. Юджин был для меня братом, и я впервые почувствовала это по-настоящему. Вновь ощутила семейную любовь после смерти отца в нем. Смешно даже было думать, потому что еще полгода назад не смогла бы даже представить, что так сильно буду хотеть обнимать Фицерберта и называть своей семьей. Но он ею был. Он ею стал по-настоящему за одни глупые сутки.       Я проснулась на стыке ночи и утра. Юджин еще спал, когда я выбралась из его объятий и села за письменный стол. Чернила и пергамент. Они стояли на столе, будто зовя меня к себе.       Я не хотела умирать. Особенно зная, что умру и тогда только Рапунцель очнется. Я умру и не успею прикоснуться к ней. Не успею даже вновь посмотреть в ее настоящее сверкание глаз.       Но должна. Я виновата перед ней. Если бы не я, она бы так и не вернула себе волшебные волосы. Она бы так и не решила идти за шипами. Она бы не нашла темное заклинание и не оказалась поражена им. Если бы не я, Ланс бы не получил ранение и не занес инфекцию, которая убила его. Юджин не потерял бы друга детства. Свою семью. Если бы не я, Юджину бы не пришлось пережить разрыв с Рапунцель, ведь она была не полюбила меня. Если бы не я, король не слег бы с болезнью. Жители Короны не страдали бы в непонимании, что происходит. Я обязана искупить свою вину, вернув им принцессу. Я обязана отдать долг, раз мне предоставился шанс. Я не могу бежать от реальности и правды. Во имя любви мне придется принять решение. И я его приняла.       Тоска. Не отчаяние, а тоска. Тоскливая улыбка. Я смирилась. Я спасу ее вне зависимости ни от чего. Все ради нее. Потому что это не обо мне. Это все только о ней.       У меня не было слез. Я провела большим пальцем обожженной руки по письму Рапс, с которым спала, сжав в кулаке. Я не уйду, не дав ей еще раз услышать о своей любви. И начала писать на пергаменте.       Когда я закончила, обнаружила, что слезы все же просочились, но успели высохнуть.       — Кэсс? — Юджин сонно поднялся с постели. Я быстро сложила письмо, сформировав квадрат. — Что там такое?       — Ты не мог бы передать это Рапунцель?       — Ты сама потом отдашь ей, когда она очнется.       — Нет, Юджин. Я приняла решение. Я покончу с собой, но ты должен отдать ей это.       — Что? — он возмутился. — Никаких разговоров о суициде. Ты пообещала мне, что не оставишь меня одного.       — Я и не оставлю. С тобой будет Рапунцель. Она любит тебя. Она всегда говорила, что любит тебя, как своего близкого друга. Как брата. Она будет с тобой. Ты не останешься один.       — Кэсс, хватит. Нет. Ни я, ни Вэриан, ни Эдмунд не позволят тебе убить себя.       — Юджин…       — Все! — он резко притянул меня к себе, обнимая за плечи. — Хорош. Хорош говорить ерунду. Мы придумаем что-то. Только дай нам шанс и не накладывай на себя руки раньше времени. Можешь хотя бы это обещать меня без уловок.       Я тяжело вздохнула.       — Кэсс, доверься мне. Пожалуйста. Пообещай.       — Ладно, Юджин, — спорить бесполезно. — Я пообещаю тебе, что не стану пытаться убить себя, пока у вас есть план.       — А он у нас будет. И ты будешь жить. Мы все будем жить. Обещай мне.       — Обещаю тебе.

* * *

      Я надела кожаную броню, подкатила рукава широкой рубашки и убрала короткие волосы в хвост, всматриваясь в свое отражение в зеркале. Синяки и побои заживают. Кровотечение окончательно прекратилось после осмотра врача из лазарета. Как оказалось, он часто встречался с выкидышами или серьезным кровотечением после родов у жен гвардейцев, поэтому смог мне помочь после травм от изнасилования. Я смирилась и с этим, потому что другого выбора, собственно, не было. Нужно идти дальше и пока что жить, потому что у Вэриана случились подвижки. Он не мог оторваться от какого-то способа решения сложившейся ситуации, поэтому послал служанку рассказать нам с Юджином, что ждет в лаборатории в подвале, которую ему еще ночью помогли оборудовать по приказу обнадеженной спасением дочери королевы.       Мы спустились по узкой лестнице вниз и отворили тяжелую дверь. В нос ударил сильный запах химикатов, и сгустки пыли зарылись в глаза. Фицерберт закашлял:       — Что тут ты придумал?       — О! — Вэриан восторженно поприветствовал нас, выбираясь из тумана в мазуте и очках. — Вы уже здесь, отлично.       — Чем ты занят? — я прошла вперед, стараясь разглядеть хоть что-то.       — Я не спал всю ночь. Меня осенила одна идея. Вы должны это увидеть, — руками он разгреб свои чертежи со стола и провел нас вперед. Там — в гуще всех порошков показались силуэты гигантского механизма ростом чуть выше Юджина. — Это портал.       — Портал?       — Да-да, — машина была похожа на зеркало без стекла с кучей шестеренок и длинных веревок. — Я вспомнил, что Диманитус запер Зан-Тири в портале. Он ведь сдерживал ее. И я подумал о том, что можно воспользоваться его чертежами. Гвардейцы согласились принести мне их из его лаборатории. Было сложно. Я несколько часов пытался разобраться, но все же получилось, — Вэриан горделиво потер нос. — Я, конечно, еще не закончил, но есть успехи. Мне нужно еще немного времени.       — Так, это звучит все очень здорово, но зачем? — Юджин нахмурился, пока я усердно пыталась рассмотреть получившееся. — Как нам поможет машина Диманитуса?       — Я, кажется, поняла, — я повернулась к Фицерберт. — Вэриан хочет запереть всю тьму в другом измерении. Хочет закрыть там лунный камень.       — Именно!       — Но там ведь Зан-Тири? Где гарантия, что она не выберется, если мы откроем портал? И где гарантия, что это поможет? Ведь лунный камень по-прежнему будет существовать.       — Другое измерение на то и другое. Все, что находится там, не влияет на наш мир. Зан-Тири ведь не смогла оттуда победить, так? Значит, и лунный камень просто перестанет работать. Для нашего мира его не будет существовать.       — О каких гарантиях ты говоришь, Кэсс? — Юджин радостно похлопал Вэриана по плечу. — Нет даже гарантий, что лунный камень правда перестанет существовать с твоей смертью.       — Есть. Об этом писали те, кто изучал действие лунного камня.       — Они не проверили. Поэтому откуда им знать наверняка?       Я замолчала. Юджин был прав по-своему тоже. Ни мой вариант, ни вариант Вэриана не давал точной гарантии, но смысл был.       — Сколько тебе еще нужно времени, чтобы портал заработал?       — Неделя. Может быть чуть меньше. Пока я только сделал каркас, но его нужно усовершенствовать.       — Если и то, и то просто гипотезы, но лучше выбрать именно то, что не грозит верной смертью тебе, Кассандра. Так, что скажешь?       Я вздохнула:       — Я ведь обещала тебе, Юджин. Мы должны попробовать.