All about her

      — Черт, — я сощурилась, почувствовав пронзающую боль в глазу. Солнце было слишком ярким сегодня. Нет, не сегодня. Уже давно. Оно уже давно так ярко светит и не меняет своего ослепляющего сияния. Кажется, никогда прежде я не видела его настолько ярким, чтобы можно было даже несколько обрадоваться ноющему глазу. Пусть ноет. Если это цена солнца над головой — пусть ноет хоть вечность. — Вот же зараза.       Я не сдержала смешок, отворачивая голову. Передо мной была густая изумрудная трава. Едва заметные капли росы скатывались на землю. Волосы совсем промокли. Только корни оставались нетронутыми. До заката еще предостаточно времени. Вечерняя прохлада ляжет багрово-сиреневым покровом лишь через несколько часов, а значит можно позволить себе понежиться под лучами солнца. Понежиться. Рапунцель так любила говорить это слово при жизни. Я не придавала никогда значение подобным милым, как сама Рапунцель, словам, но при встрече с ней что-то другое и придумать было бы смешно — она действительно всегда нежилась. Нежилась под солнцем на нашем месте — на той самой поляне с надломленным деревом над прудом, где и случился наш первый поцелуй. Нежилась, когда просыпалась раньше и будила, потираясь веснушчатым носом о шею, оставляя россыпь поцелуев вдоль груди до тех пор, пока ей не надоест вся эта щенячья нежность. Тогда она оставляла едва ощутимые укусы на внутренней стороне бедра, чтобы получить короткую ухмылку, а затем и прерванный рукой стон, чтобы никто его не услышал в нашем крошечном мире — моей комнате, которая берегла каждый всхлип, каждый вздох и каждый, заглушенный подушкой, стон удовольствия.       Да, при жизни Рапунцель любила нежиться, потягиваясь и улыбаясь, будто самая счастливая на всем белом свете лиса. Лиса. Забавно, что именно лисой порой она мне и казалась — всегда подбиралась незаметно, запрыгивала на спину и цеплялась за плечи, которым еще прошлой ночью не стеснялась дарить глубокие засосы и укусы, потому что она всегда знала — я люблю ее любой. Люблю ее нежность, люблю ее напористость и люблю, когда мы просто часами напролет целуемся, держась за руки до самого рассвета, невзирая ни на что. При жизни мы обе знали, что любить друг друга — заранее проигранная игра, но в этом случае готовы были проиграть вместе. Это малая плата за то, чтобы быть вместе. За то, чтобы любить и быть счастливыми.       Мы всегда знали, что наш конец будет не самым счастливым. Всегда понимали, к чему приведут такие отношения, но ни одной из нас не было до этого дела. Даже временное счастье гораздо лучше, чем вся жизнь по чьим-то странным законам, которые расценили правильными. Возможно, мы и не были на самом деле никогда правильными. Возможно, живя и глядя на окружающий мир, нам следовало бы жить по правилам, а не пытаться строить собственные. Но мы этого не делали. И сейчас, сев в траве и надломив соломинку, чтобы зажать между зубами, я не жалела ни о чем — ни о том, что мы поступали, как хотели, ни о том, что покончила с собой, ведь это того стоило. Это стоило всех тех дней страдания и слез. И этим была жизнь после смерти. Жизнь. Настоящая жизнь, а не ее проживание. Жизнь, полная слез от счастья и любви. Любви, которую никто больше не мог мне запретить. Нам запретить.       — Смотри! — звонкий смех заставил оторвать взгляд от солнца и посмотреть на еще одно солнце. То, что все же светило гораздо ярче. — На дереве, которое мы посадили, свили гнездо птицы.       Макушка с короткими каштановыми волосами показалась из травы. Рапунцель обернулась ко мне, указывая пальцем в кроны деревьев. Где-то в ветках должно было быть гнездо, о котором говорила она. Но на него она уже не смотрела. Она смотрела на меня. Заметив, что я только улыбаюсь и не встаю с места, она хихикнула и вдруг побежала навстречу. В этой жизни ее ноги не царапала земля. Они всегда оставались каким-то чудом светлыми и мягкими настолько, что напоминали ступни ребенка. Каждый раз, когда мне удавалось встать раньше нее, я щекотала их, заставляя проснуться от смеха и просьб перестать. Я всегда прекращала сразу же и оказывалась в ее объятиях: вновь окруженная родным теплом и жаром обнаженной загорелой кожи.       — Почему ты так улыбаешься? — вдруг наваливаясь сверху и кладя меня на лопатки, спросила она. — О чем это ты думаешь, Кэсс?       — Ни о чем таком, — я убрала прядь ее волос за ухо. Она подцепила соломинку у меня изо рта зубами и отбросила в траву, наклоняясь, задорно вздергивая бровь.       — Признавайся.       — А если нет? — я рассмеялась.       — Тогда я зацелую тебя.       — Не похоже на угрозу.       — Эй! — она упала рядом, повернулась и переплела наши ноги, вдыхая носом аромат полевых цветов. Над нами кружили пчелы и бабочки. Одна из таких завертелась перед моим лицом, и я по привычке попыталась ее отмахнуть, но Рапунцель запротестовала: — Погоди! — я прекратила попытки. Тогда голубые крылья перестали хлопать, и насекомое приземлилось на мой нос. Рапс осторожно усадила его себе на палец. — Видишь какая красивая?       — Да, безумно, — но смотрела я далеко не на бабочку. Словив мой взгляд, девушка смущенно сжала губы, и я мягко перехватила ее запястье, целуя в тыльную сторону. Она не сдержала смех, устраиваясь у меня на груди. — На самом деле я думала о том, как счастлива сейчас. С тобой, — она посмотрела в небо, провожая взглядом улетевшую бабочку. — Ты не изменилась ни капли за эти годы.       — На самом деле немного изменилась, — Рапунцель грустно улыбнулась. — Знаешь, быть королевой оказалось не так легко. Без тебя рядом. Я не провела ни секунды своей жизни без тоски по тебе. Точнее, ни секунды земной жизни. Но у меня была дочь, которая напоминала мне тебя. Глядя на нее, я видела именно тебя. Твои глаза, твои волосы и твои привычки. Она была будто тобой. Если бы возможно было иметь детей от тебя, я бы ни капли не сомневалась, что это наша дочь.       Рапунцель говорила невозможные вещи, но там, где мы оказались, невозможного не существовало. Все было нам под силу.       — Она знала обо мне?       — Да, разумеется.       — И что она знала?       — Ты хочешь спросить, знала ли она, что ее мама всю жизнь любила воительницу, а с ее папой они были самыми лучшими друзьями и вступили в интимную связь после коронации лишь единожды, чтобы зачать наследницу?       Я неловко усмехнулась, кладя руку под голову Рапунцель:       — В целом, да.       — Тогда и мой ответ тоже да, — она оставила невесомый поцелуй у меня на ключице. — Не будешь смеяться, если я скажу одну глупость, которая осталась тайной для горожан, но чем-то важным для меня и Юджина?       — Ни за что.       — По правде говоря, — Рапс сама себе засмеялась под нос и спрятала лицо у меня в шее, шепча: — я говорила ей, что она особенная не просто тем, что принцесса, но и тем, что одну ее маму забрали ангелы, а вторую оставили присматривать за ней.       — Что? — мои глаза округлились от удивления, и я приподнялась на локтях, встречаясь взглядами с Рапунцель. Ее щеки стали пунцовыми. — Хочешь сказать, что твоя малышка считала мамой меня?       — И меня тоже вообще-то!       Это было чем-то необычным. Для Короны могло бы быть диким — две мамы, одна из которых не участвовала в зачатии, но каким-то необъяснимым образом ребенок был действительно похож на нее так сильно, что даже с трудом было не путать их лица. Но все эти дикости и предрассудки больше не имели значения. Мы с Рапунцель обе были мертвы, и обе оказались в том месте, что священники называли Раем. Раем ли это было буквально, но именно так и ощущалось — мы были вместе теперь точно. Даже после смерти. И после смерти ощущали себя живыми гораздо сильнее, чем на земле.       — Рапс, — я опустила взгляд, чувствуя, что не могу сдержать слезу в глазнице. Она все же скатилась, но была подхвачена поцелуем Рапунцель, — Не могу поверить, что ты рассказала обо мне этой крохе. Я не могла видеть каждое мгновение твое жизни, но видела твои роды. Помню, как что-то вернуло меня ненадолго к тебе и я держала твою руку вместе с Юджином, когда ты родила. Помню, как посмотрела на твою дочь и полюбила всем сердцем, словно она была и моей дочерью тоже. Это было странное чувство, но я просто не могла не любить частичку тебя. Я смотрела, как она смеялась после своего рождения, а не плакала. Смотрела, как она росла. Как она взрослела. Как училась ходить. И чувствовала, как я счастлива.       — Кэсс, иди сюда, — Рапунцель раскрыла объятия, и я погрузилась в них, крепко прижимая ее к себе за талию. Слезы катились по щекам. — Может быть, ты скажешь, что я совсем как маленькая, но я всегда считала ее частичкой не только меня, но и тебя. Неким подарком судьбы, который напоминал мне каждый день о тебе. Она не просто моя дочь и Юджина. Она наша с тобой дочь. Пусть это невозможно. Пусть я не могла бы забеременеть от тебя, а ты от меня, но, посмотри, — она взяла мое лицо в руки, — то, где мы сейчас — это то, что казалось мне невозможным когда-то, но на самом деле возможно. Не знаю, есть ли Бог или Богиня, но, если да, то они подарили мне дочку не от Юджина. От тебя.       — Звучит как сказка.       — Знаю. Даже немного глупо. Но мне абсолютно плевать на это. Я просто счастлива быть с тобой здесь. Говорить с тобой. Обнимать тебя и целовать. Мне всегда хотелось рассказать тебе о том, как мне жилось без тебя. Мне всегда хотелось рассказать, что твоя маленькая копия сделала меня счастливой после твоей смерти. И это счастье все равно было связано с тобой. Мое счастье всегда было связано с тобой. И связано до сих пор. После смерти.       Я поцеловала ее. Поцеловала осторожно, касаясь ладонями любимой кожи и все еще не до конца веря, что после смерти стала счастливее, чем когда-либо.       — Когда Кассандра выросла, — заговорила Рапс, отстранившись, чтобы наполнить воздухом легкие, — она, конечно, стала спрашивать, почему я говорила ей, что у нее две мамы, когда женщина не может зачать от женщины. Я рассказала ей все-все. Абсолютно все. Рассказала, что любила тебя так сильно, что готова была взорваться от этой любви. Рассказала, что хотела чувствовать лишь тебя. Рассказала, что мне казалось, будто ты все еще со мной. Тогда она несколько минут молчала, и я боялась, что она подверглась общественному мнению, но знаешь, что она ответила?       — Что?       Рапунцель наклонилась к уху, зарываясь пальцами в мои волосы:       — Она сказала, что пока я чувствовала присутствие своей любви, она чувствовала присутствие своей мамы. Тебя.       Я разрыдалась. Так сильно и радостно, что начала смеяться.       После того как мы скрывались все время. Оставались взаперти. После всего, что мы пережили вместе, и страха, что испытали, мы нашли покой в ином мире. Мы встретили друг друга и выглядели точно так же, как и тогда, когда виделись в последний раз. Лишь после смерти мы смогли быть вместе. Наша смерть стала нашей жизнью. Той жизнью, о которой мы мечтали. Той жизнью, которую заслужили.       — Помнишь, как я написала, что буду любить тебя не просто до самой смерти, но и гораздо дольше?       — Конечно. Как я могла такое забыть?       — Я была права. Я люблю тебя гораздо дольше. И никакая смерть не смогла это изменить. Я буду любить тебя всегда. Даже если до сих пор боюсь, что это окажется сном.       — Кэсс, — ее руки легли на мои плечи, вновь опуская на спину. Она выпрямилась, расстегивая пуговицы на платье, — это не сон. Это наша новая жизнь. Если все, что мы прошли, было ценой такой жизни, то я бы повторила это сотню тысяч раз, ведь теперь никто не сделает нам больно. Никто не скажет, что мы нечистые. Никто не посмотрит косо. Мы можем быть вместе и не бояться. Можем заниматься любовью и не кусать край подушки, чтобы никто не услышал. Можем целоваться не только по ночам. Я так боялась, что не увижу больше тебя после того, как тебя не стало, но встретила, и, кажется, наша встреча после моей смерти — самое лучшее и счастливое мгновение в моей жизни. Я люблю тебя. Люблю, — поцеловала в шею, — люблю, — опустилась к животу, оставляя поцелуй, — и всегда буду любить.