Твердь слезами и кровью политая.

Напоминаю, что сея действия происходят 4 ноября 1795 года.        В этот, как и любой другой день, я сидел у себя в кабинете, тем самым, скрываясь от суеты, что происходила по обратную сторону двери. Дело всё в том, что Екатерина || Великая очень любила торжества, подобные на величественные балы. Даже самые незначительные и неизвестные праздники русскому народу она отмечала. Праздновала всегда самыми наилучшими традициями. На каждое такое торжество приказывалось от русской императрицы самому лучшему портному, царскому, пошить наряд. Парадную одежду императрица никогда не надевала дважды, следовательно, из-за большого количества празднований, платья приходилось шить в несчитаных масштабах. Да, подбирать каждый раз новый материал, форму, цвет, запоминать размеры, не иметь права на ошибку, хоть под землю провалиться, но новую ткань найти, ужасно аккуратно прошивать каждый краешек изделия — это всё обязанности самых лучших портных, которые работали как проклятые и жили как нищие.        И только за последние шесьдясят лет правителей поменялось шесть, Екатерина седьмая. С каждым у меня были разные отношения и привилегии. Мне всегда было легче общаться, находить общий язык именно с царями и императорами. Мужик с мужиком, так скажем, общий язык точно найдут. Часто приходилось к ней прислушиваться и пытаться не закричать, мол, что не права или что так лучше. Нет, вы не подумайте, я не молчал в тряпочку, тихо кивая, я пытался понять её точку зрения.

Почему именно так? Неужели нельзя по-другому? Так же будет лучше! Что на этот раз взбрело ей на ум?

       Сейчас вы, наверное, гадаете, почему я не могу просто выйти в коридор и приказать, пригрозив казнью, чтобы передвигались менее громко. Но дело в том, что мне не не нравится такая суматоха, а наоборот, это показатель жизни, что во дворце ещё кто-то живёт, чем-то занимается и не теряет времени в пустую. Я просто привык к таким действиям со стороны Екатерины и давно примирился. Волей не волей, а под давлением времени привыкаешь ко всякому.        Особых очень важных для развития и улучшения жизни в государстве дел, как токовых, у меня на данный момент нет. И я несказанно благодарен всем тем силам, что уберегли от этой мороки. Ведь именно в такие моменты я ужасно нагружен и выслушивать жалобы или какие-либо важные новости не в состоянии. Дел по горло, которым моя наболевшая за всё время головушка не может придумать решения, так ещё и ты. Будешь пытаться что-то сказать пока я не сорвусь с концами.        Но сейчас этого не было. Хотя, внутреннее чувство подсказывало, что эти долгие хорошие времена закончатся. И наступит вновь самая нервная и ненавистная мною часть моей жизни.        Благодаря очередной пролетающей серой птице за окном, я вышел из мира своих раздумий и соображений, возвращая свой разум в настоящее. Если верить часам, что висели на тёмной стене и были контрастны ей, то сейчас начало только десятого часа утра. Сам по себе, я спать долго не люблю, а долго валяться в кровати после пробуждения и подавно. Просыпаюсь с первыми лучами солнца, которых даже не вижу. Режим выработался как-то сам. Знаю, что ложусь более-менее в одно время, а в какое — никогда не запоминаю. Просыпаюсь легко — просто. Ни свет ни заря.        Ноябрь, в этот холодный год выдался соответствующим самому обычному стереотипному мнению о осени. Кора старых, дряхлых, но это только с первого взгляда, величественных и крепких дубов потрескалась маленькими расщелинами и местами, маленькие, отделённые кусочки откололись, заставляя их висеть на спасительном мху. Трава уже давно не выделялась свойственными для лета цветами, а лишь поблёскивала редкими жахло-жёлтыми травинками, что ещё не успели высохнуть, будто нескошенное, забытое человеком сено в поле. Новых растков не было, которые могли бы порадовать глаз ярким, зелёным и по-детски невинным цветом. Серые тучи, которые поистине воинственно укрывали небо от солнечных лучей, пытались занять собою всё больше места в воздухе и как можно больше располстись. Это не были те самые, знакомые всем с детства кучерявые, молочного цвета облака, они были до смерти угрюмые и скорее депрессивные, чем страшные или неприятные. К слову, облака старались напрасно, так как закрывать собою полностью серое небо без единого намёка на солнце бесполезно. А, ведь, не увидеть это солнце можно будет вплодь до марта-апреля, а то и до самого желанного и ожидаемого мая. Хотя, кто знает, это Петербург, но на зиму это, похоже, не распротраняется.        Так же быстро, как и обычно пролетают выходные дни, ко мне приходит идея. Быстро встаю, даже не замечая с каким грохотом о паркет падает стул, немного пройдя я одним движением ведущей руки подхватываю висящее, на всякий случай, пальто, вешаю на левую руку и подхожу к двери. Склоняя бледными пальцами дорогую металлическую ручку двери к полу, она чуть похрустывает, но выдерживает. Разве, это должно волновать?        Открываю дубовую дверь и делаю уверенный шаг в коридор, пол которого покрыт алым ковром. Стены же украшены золотыми росписями и русскими народными узорами, так выделявшиеся на фоне светлых стен. На солнце, они обычно блестели и переливались, становились ярче и заметнее, но солнца сейчас не было. А потому, они лишь скудно поблёскивали, оставаясь украшать коридор. Помимо их на стенах также наблюдались портереты ранее правивших императоров и императриц, самые же большие, как правило висели в значимых и более проходимых местах. С большей вероятностью там висели портереты действующих политиков и царских приемников. И даже сейчас тут висит портерт Екатерины и неподалёку, чуть менее внушительный портрет Павла.        Выходя на улицу, я всё ещё думал, что лишь пройду по саду и немного проветрюсь, но как только вспомнил, каким я его видел через окно, а вид за несколько минут бы точно не поменялся, мне перехотелось идти туда. В голове начинается метель, совсем не знаю куда же мне тогда идти, если не в сад? Ответ приходит, но не сразу, а через минуты две-три. И за это время, я, видать, выглядел совсем отстранённо, раз ко мне обратился юнкер, что стоял в царском карауле. — Ваше императорское величие, с вами всё в порядке?        Прокручивая в голове слова солдата, я, наконец, понимаю их смысл и выпрямляю спину, сверху глядя на его. — Можете быть уверенным, что всё хорошо.        Глаза юнкера чуть потемнели, но он сделал шаг назад и полностью серьёзный смотрел куда-то левее моего подбородка.        Если бы я шёл в сад, то сейчас бы уверенным шагом повернул налево, но я шёл в город, а потому иду прямо, чтобы выйти в город.        Документов и подтверждения личности не спрашивают — знают в лицо.        Выходя с территории, вспоминаю, что сегодня ближе к позднему вечеру будет какой-то праздник и, скорее всего, Екатерина будет ждать моего присутствия. И дождётся, потому, что такие мероприятия были мне подуше, и я повозможности соглашался на такое. В отличии от Екатерины, я не люблю показывать, что я такой весь глава империи, мол, одним словом могу сотню человек казнить и мне ничего не будет. Не люблю показывать на народе это тоже, неужели, это ей так приятно? Люди голодают, а она шикует. Нет, не то, чтобы я не любил все эти роскошные костюмы, помещения. Нет, мне безусловно нравилось, но хвастаться я не буду.        Даже не заметив, как сам же вышел в город, я оглянулся. Невысокие и аккуратные каменные стены пятиэтажных домов, в которых ясно прояснялись деревянные окна, завешаные шторами и покрашеные в белый цвет, сейчас совсем скудно выглядели. На первых этажах иногда виднелись маленькие торговые лавки. Вот я иду мимо одной из них. Стены её, на фоне тёмного дома, не очень выделялись, но сильно бросались в глаза, сделанные из тёмного дуба и висящими наверху двумя надписями. Я сразу догадался, что хозяин либо любитель немецкой культуры, либо коренной немец, что живёт в России, так как одна из надписей была на немецком. Немецкий я знал, но очень плохо, и понять, что написанно таким шрифтом оказывается для меня большой проблемой. На русском же написано: «Пекарня Беккарь». За ветриной были хорошо видны угощения и всякие пряности, которых, к слову было немного. Видимо, что тот седой мужчина за прелавком и являлся самим Пекарем Беккером. Неудивительно, ведь у немцев фамилии пересекаются с их ремеслом. По наличию товара я понял, что Беккер готовит это всё сам. Даже в пекарне было не так много народа, наверное, потому что цены на такую работу словно заоблачные.        И снова, меня из моих летаний в облаках выводит маленький толчок в плечо. И только с этого момента я замечаю мужчину в тёмно-зелёном пальто и фуражке. Сразу глянув на пагоны и убор, я понимаю, что это царский офицер. Он уверенным шагом идёт вперёд по дороге, не оглядываясь и даже не извинившись передо мною за толчок. Во всяком случае винить его — глупо, так как он мог попросту не заметить или не знать каких кровей особу он только что задел.        Только с этого момента я начинаю приглядываться к прохожим на улице. Идут все не с самым счасливым выражением лица, и, видимо, не с самым лучшем настроением. Ноябрь прекрасно отражался на городских жителях и самом городе. Куда не посмотришь — эти усталые и недовольные лица, которые, казалось, ждут весны.        Гулять, безусловно, было не очень приятно, но что поделать, если организму нужен кислород, ведь если сидеть за работой или в помещении много времени становится плохо. Пройдя уже третий круг, я понял, что лучше уже идти обратно. Об этом мне подсказало, не приближение праздника, а уставшие после долгого перерыва в ходьбе ноги.        Быстрым шагом возвращаюсь во дворец, не обращая ни какого внимания на слуг и остальных рабочих на благо императрице. Свирепо сверлю взглядом воздух перед собою, в тоже время быстро, чуть ли не бегом, прохожу коридор, даже не оглядываясь на знакомые стены. Многие из прислуги оборачиваются, но сразу отмирают и вспоминают на кого смотрят. Уже подходя к заветной для меня, и запрещённой для многих, а точнее, всех во дворце, двери, меня зовут по имени, и я, без труда, узнаю хрипловатый голос спального Павла. — Ваше императорское величество, как вы знаете сегодня будет царское торжество, а потому, Екатерина желает видеть вас там.        У меня не было злости, не на Екатерину за то, что так открыто попросила напомнить о том, что было бы ясно с самого начала. — Передайте ей, что я прекрасно об этом помню и непременно там появлюсь.        Чуть нахмурившись и повернувшись спиной к спальному, я зашёл к себе закрывая дверь. Интересно, а почему же Екатерина попросила именно спального Павла, а не какого-нибудь другого обычного слугу, ах да, тот скорее был ближе, а потому его и отправила передать.        Снимаю тяжёлое, как мне казалось, пальто и вешаю его обратно. Сам же с размаху падаю на кровать, оставаясь в одних обычных, но для крестьян недоступных, чёрных брюках и белой рубашке, у которой были растёгнуты первые две пуговицы, которые находились слишком близко.        Я не знаю сколько так пролежал, смотря в потолок и думая о всяком, лишь, иногда нервно поглядывая на часы дожидаясь девятого часа вечера. Когда же я заметил стрелку на половине девятого, я начал собираться, так как нужно подготавливаться заранее.        Сняв рубашку, я одел парадную одежду. Одевал я не так долго, сколько поправлял и присматривался, всё же мне казалось, что что-то не так, но скорее, это были мои внутренные заскоки, чем настоящее чувство. Дальше я укладывал волосы, чтобы они не торчали как иголки у ежа. Мои волосы были светлыми. И это являлось самым настоящим подтверждением аристократичности и принадлежности к царскому роду. Об этом же свидетельствуют длинные бледные пальцы. Аккуратно зачесав волосы назад, я из-под лобья посмотрел на часы и понял, что сейчас без пятнадцати — лучшее время для прихода в зал.        В коридоре, что удивительно, народа не было, видать, Екатерина уже позаботилась об этом, ведь сегодня будут присутствовать самые знатные и влияемые на страну люди России.        Заходить в огромный зал, где люди только собираются, — ощущение непередоваемое. С небольшой переодичностью стояли колонны, сделанные из мрамора, которые при свете множества десятков свечей отражали свет и, тем самым, украшали зал бликами. Сами свечи стояли на подсвечниках вовсех места, где только поместились. На золотых подставках они светили ешё ярче, а потому поставлены вдоль стола с едой. Он же был покрыт белоснежной скатертью, которая свисала почти до пола, и на которой, в свете переливались золотые узоры. Так же несколько подсвечников были специально прикреплены к стенам, но таких было немного.        Прислуги, которые бегали и налаживали всё в преддверии празднования, не было. А то и ясно, был отдан приказ, сделать всё качественно и быстро, даже не знаю, что лучше.

***

       Не думаю, что я, когда-нибудь так был рад свежему и поистине ночному потоку воздуха, что брал начало в глухих лесах России. Закрыв глаза и томно вдыхая и выдыхая, я принимал кислород. Через закрытые веки я чувствовал, как на землю падает такой слабый, но одновременно сильный и храбрый звёздный свет. Звёздное небо, сегодня, было необычайно хорошо видно. Тощий месяц висел на небе и озарял ею тёмные просторы, которые были прикрыты полотном ночи. Сотни маленьких огоньков зависли на небе и невидимо улыбались.        На торжестве я долго не пробыл.        А сейчас, я стою на балконе и вспоминаю всякое, что когда-либо меня касалось. После минут десяти, проведённых в своих мыслях, я вспоминаю слова одного из слуг.

— Ваше Величиство, позвольте доложить.        Я прикрываю веки. Как же всё это надоело. — Разрешаю.        Он немного потупился, но всё же доложил. —Речь Посполитая доставлен.

       Точно! Как я мог забыть, о том, что у меня есть целая бывшая страна в подчинении. Надо будет его навестить.