Не говори о чёрных дроздах

— Не могли бы вы, пожалуйста, сидеть смирно? — Но ведь я ещё ем. Спустя три аргумента и одного приготовленного кролика Микаса начала вести себя гораздо назойливей, пытаясь намазать его целебной мазью. Мазь была холодной и пахла травой. Леви был на сто процентов уверен, что из-за мази он будет выглядеть глупо или же та отравит его или и то и другое одновременно. — Спасибо, — произнесла Микаса вполголоса, скорее всего, по привычке. Леви сопротивлялся уже не так сильно, понемногу осознавая, что они… находятся очень близко друг к другу и что она практически сидит у него на коленях, при этом не выглядя такой же сердитой, как и он. Её кожа была немного влажной от пота, поэтому она смахнула его рукавом и вновь сосредоточилась на его синяке. Она ни разу не надавила на него слишком сильно, не поцарапала, не причинила боли. Её пальцы были холодными, а движения точными, и когда он обратил на это внимание, то понял, что мазь действительно эффективно облегчает боль. Откуда, чёрт возьми, она знает, что делать? — У тебя хорошо получается, — пробормотал он. Девушка посмотрела на него. Он не был к нему готов: к пристальному взгляду, спокойному и искреннему. И он позабыл обо всём на свете, увидев, как шевельнулись её губы, когда она произнесла: — Благодарю. Её рот выглядел бесконечно приятнее, когда она улыбалась. Леви раздраженно отвёл взгляд в сторону. — Где ты научилась так лечить? — Мой приёмный отец был врачом. Приёмный? Ах, да, мальчишка Йегер. — Значит, однажды ты сильно пострадала. — Не совсем. Я просто наблюдала за ним. Это являлось свидетельством её способностей. И у Леви возникло ощущение, что для Микасы этого и в самом деле достаточно: просто наблюдать и учиться. Он не сомневался, что она, вероятно, знает, как лечить ожоги, укусы, рваные раны, и это произвело на него сильнейшее впечатление. Микаса Аккерман была умна, он должен отдать ей должное. — Пока этого должно быть достаточно. Я постараюсь сохранить то, что у меня осталось. Мази должно хватить ещё на один день или около того. Следующие потенциально невысказанные мысли повисли в воздухе. До этого Леви легко отвлекался на пульсирующую боль в синяке, которая охватила всю его голову до самой челюсти и напрягла шею, но её мазь облегчила боль, и чем дольше длилось молчание, тем острее он это осознавал. Медленно, уверенно и милосердно гул в его ушах (он стал нечувствительным к нему за ночь) умолк, и он услышал жизнь леса снаружи. Зрение в его левом глазу, когда-то затуманенное и водянистое, стало чётким и ясным. Боль отступила. В голове воцарился баланс. — Как вы себя чувствуете? — спросила Микаса, внимательно наблюдая за выражением его лица. Должно быть, она знала, что мазь подействует. Леви отвернулся, не желая встречаться с ней взглядом, и признался: — Я в порядке… Хорошее лекарство, спасибо, — боже, с каким же трудом ему дались эти слова. Всем своим существом он был против того, чтобы разбрасываться такими нелепыми любезностями, но в глубине души он искренне имел их в виду. Облегчение было поистине божественным. Когда он поднял глаза, то увидел, что Микаса, уткнувшись носом в старый шарф, глядит на мотылька, парящего над перилами у потолка. Но в уголках её глаз появились морщинки, и от Леви не ускользнул тот факт, что его подчинённая довольна. Но у него не было времени наслаждаться видом. Вдалеке они услышали грохочущий звук тяжёлой, медленной походки, которая могла принадлежать только одному мерзкому существу. И повисшие в воздухе слова вернулись, словно слон в посудную лавку. Леви ничего не сказал. Удобно устроившись, он погрузился в свои мысли, впитывая видение пыли и грязи, просачивающихся сквозь солнечный свет, и Микасы, смотрящей вдаль на узор полёта мотылька с тенью в глазах и волосами, заправленными за уши и украшенными единственным цветком. Её образ пленил. — …Скоро нам нужно будет уйти, сэр. Мягкий голос Микасы не вывел его из мечтательного состояния. Прядь тёмных волос соскользнула и зацепилась за ресницы, но она не обратила на это внимания и с рассеянным видом протянула руку, позволив мотыльку опуститься на ноготь. Тот несколько раз резко взмахнул крыльями, после чего замер. Глаза Микасы всё ещё были тёмными, а взгляд отстранённым, но Леви заметил, что она слегка склонила голову набок, до сих пор внимательно прислушиваясь к издаваемым титаном звукам и одновременно наблюдая за мотыльком. Он не ответил. Он знал это. Она произнесла слова, которые вертелись у них в голове, и теперь Леви должен был собраться с духом, чтобы вновь столкнуться лицом к лицу с опасностью. Что касается плана, то он уже заранее всё обдумал. У него оставалось солидное количество газа, которого должно хватить на то, чтобы вернуться обратно и убить всех титанов, встретившихся на их пути. Но он проверил баллоны Микасы и обнаружил, что дела у неё обстоят похуже, чем у него. Её газа должно хватить, чтобы вернуть и её тоже, но в отличие от него права на ошибку у девушки практически нет. Но речь ведь идёт о Микасе, а ошибки она совершает крайне редко. Она довольно ответственна и не станет вести себя расточительно, верно? Она отвлекла его, шевельнувшись, и он увидел, как опустились уголки её губ, когда мотылёк улетел прочь в окно; она посмотрела ему вслед печальным взглядом. Может быть, всё дело в лекарстве, или, может быть, в подкрадывающейся жаре или же в незнакомой территории, но Леви рассеянно поглаживал свой шелковистый шейный платок, в то время как в голове у него мелькали образы: конечности Микасы, безжалостно разбросанные по земле; крики Микасы, наполняющие воздух так, что он едва способен их вынести; брошенный на землю шарф Микасы, потрёпанный и пропитанный её кровью; глаза Микасы и уходящий из них свет. — Поменяйся со мной баллонами с газом. Микаса нахмурила брови. — Зачем? — Не заставляй меня объясняться и не задавай лишних вопросов. Неудивительно, что её спокойная манера поведения исчезла вместе с мотыльком. Она посмотрела на него хмурым взглядом. — Мне нужна веская причина. Её покорность тоже испарилась, и Леви ощутил привычное тянущее чувство: необходимость поставить её на место. Он знал, что у неё имелись очень сильные приоритеты и амбиции по сравнению с большинством солдат, хотя они были не совсем такими, какими должны были быть. Видите ли, она была из тех, кто не подчиняется приказам, и хоть его и восхищали её убеждения, но… какая-то его часть всё же требовала от неё подчинения. Потому что если бы она не подчинялась приказам, то посеяла бы хаос во время миссии, а в их нынешнем затруднительном положении это совершенно недопустимо. Может, она и была хороша, но не настолько, чтобы так себя вести. Потому что она всё ещё была самодовольной девчонкой, которая осмелилась так нагло бросить ему вызов. По крайней мере, так он себе говорил. Потому что втайне он жаждал этого. Леви получал деликатное, пьянящее удовольствие от проявления своей силы, при помощи которой доказывал, что у него всё под контролем, что он стоит выше всех остальных, что он тот, кто принимает решения и что шутки с ним плохи, если только кто-нибудь не захочет сурового и незабываемого наказания. Я брежу из-за лекарства, — подумал он про себя вяло, но уже шагнул вперёд, вытянув шею и сузив глаза до опасных щёлочек, глядя прямо на девушку. — Скажи мне, что заставляет тебя скулить, словно младенец, всякий раз, как я о чём-то тебя попрошу? — его голос был низким и обманчиво спокойным. — Это потому, что я слегка избил твоего парня? Я угрожаю тебе своим статусом, опытом и превосходными навыками? Просвети меня, Аккерман. Утоли мой интерес. Он надвигался на девушку, но Микаса, казалось, продолжала стоять на своем, пока не сделала шаг назад. Медленно и терпеливо, Леви прижал её к стене. Он напустил на себя самый авторитетный вид и продолжил: — Я убил больше титанов за один день, чем ты за всю свою короткую жизнь. Но ты, как всегда, ведёшь себя воинственно, потому что склонна позволять своим мелким личным проблемам мешать успешному окончанию нашей миссии… — Я не позволяю своим проблемам препятствовать чему-либо… Он тут же прошипел: — Тихо, девчонка. И вот оно. Её голос замер, а язык завязался узлом. А затем будто бы кто-то щёлкнул выключателем и что-то изменилось в глубине её глаз. Что-то смягчилось и стало более очевидным, когда её подбородок опустился. Она выглядела оскорблённой, но всё же не смогла заставить себя продолжить спор. Она выглядела так, словно готова была взорваться, но просто не могла этого сделать. Послушание. Это была сладкая, болезненная покорность. Она прижалась спиной к стене, и Леви почувствовал, как изогнулись уголки его губ. Он наклонился к ней слишком близко, пробежавшись пальцами по выбившейся пряди её волос, вторгаясь и доминируя над её личным пространством и не давая возможности сбежать. — Послушай меня, — сказал он тихо, одновременно манящим и властным тоном. — Мы выйдем из самого северо-восточного сегмента стены и будем двигаться по диагонали. Я буду впереди. Мы не станем вступать в бой, если это вообще возможно. Важно, чтобы мы сохранили наш газ и вернулись назад как можно скорее. Если нас вынудят вступить в бой, то позволь мне начать первым и следуй моему примеру. Наш приоритет — закончить бой как можно скорее, без травм, расточительного использования газа или привлечения внимания новых титанов. Всё понятно? Микаса бросила на мужчину испепеляющий взгляд — даже надула губы, ради всего святого, — и неохотно кивнула. Он делал успехи. Но он не смог устоять перед искушением. — Используй свои громкие девичьи словечки, Аккерман. Микаса скривила губы. — Да. — Что «да»? Если бы его спросили позже, когда пульс вернётся в норму и у него будет время вновь и вновь прокрутить воспоминания в голове, то Леви сказал бы, что этот момент был одним из его любимых. Микаса, казалось, немного смягчилась — её глаза, цвета и глубины ночных вод, стали ярче. Это была настоящая уязвимость. Он чувствовал возникшую между ними близость, которая была сильнее, чем с кем-либо ещё, и это было пугающе и волнующе одновременно, потому что было слишком уж очевидно, что она тоже это чувствует, часто моргая, прерывисто дыша и беззвучно приоткрывая губы. Она нахмурилась, потому что разумом понимала, что будет естественно отреагировать гневно, но это было бы лишь полуправдой, потому что затем она исправилась: — Да, сэр. И тогда Леви оказался совершенно потерян. Они молча стояли в ставшим вдруг плотным воздухе, испытывая волнующее ощущение, которое вызвали у них его и её слова. Казалось, что Микаса затаила дыхание, и Леви не хотелось ничего, кроме как зацеловать её до беспамятства. Что за глупая идея, — подумал он, хотя мысль эта казалась совершенно фальшивой. — Лекарство делает из меня дурака, — подумал он, но это тоже больше походило на ложь. — Стоп, — подумал он, и эта мысль победила. Леви потребовались все — абсолютно все — свои силы, чтобы оторваться от Микасы Аккерман. Сделал он это медленно и когда отстранялся, то не сводил с неё пристального взгляда, убирая руки от стены и её волос. Это было тяжело. Печально. Неправильно. Чем дальше он отодвигался, тем отчётливее видел, как в её глазах воздвигаются стены, ограждая себя от него и от всего остального мира и оставаясь в том месте, где она могла бы быть в безопасности. Он понимал всё это слишком хорошо, понимал лучше, чем хотелось бы. Она снова приняла оборонительную позу, скрестив руки на груди и, поджав губы, неловко потёрла руку, прочищая горло, но так и не произнеся ни слова. Тяжесть ситуации легла на его плечи, словно железо и сталь. Скоро они вновь отправятся в ад. Жизнь Микасы подвергнется очень большой опасности, как и его собственная. Возможно, он даже станет свидетелем её кончины или того, как она жестоким образом получит неизлечимое увечье. Возможно, в худшем случае ему придётся принять решение: оставить её или остаться и умереть вместе с ней. Утешало лишь знание того, что они оба имели хорошо отработанные навыки, так что по крайней мере у них будет шанс сразиться. И всё же… Он сделал большой глоток из своей фляги и вздохнул. — Давай наполним наши фляги и отправимся в путь. Я бы хотел вернуться в ту дыру, называемую домом.