Не говори о чёрных дроздах

На обратном пути Микаса смутно осознала, что титаны активны исключительно днём. Она рассказала об этом Леви, который ничего не ответил, лишь оттолкнулся от следующей ветки с такой силой, что та сломалась — нет, отлетела от ствола и с грохотом покатилась вниз. В конце концов стены попали в их поле зрения. Титанов рядом не оказалось. Они легко скользнули по стене и приземлились. Они поплелись обратно в своё убежище. А ведь прошло не больше часа, — подумала Микаса. Хотя неудивительно, что за это время совсем ничего не изменилось. Словно бы они не пытались только что вернуться домой, и словно бы не было такого, что их чуть не убил титан, к которому присоединилась целая орда. Леви практически швырнул своё снаряжение на пол. Его руки были сжаты в кулаки, которые он разжимал только для того, чтобы сжать ещё сильнее. Он выплюнул: — Я пошёл к колодцу. После чего ушёл. Микаса не ответила и ничего не сделала. Какое-то время она просто стояла, уставившись в стену, пока её тело сотрясалось в свете недавних событий. На мгновение её охватила паника, дыхание стало поверхностным, и она упала на колени, опустив голову на истёртый и повреждённый водой пол, водя по нему костяшками пальцев и заставляя себя успокоиться. Прошло много времени, прежде чем он вернулся. К его возвращению она безвольно сидела у стены, сняв плащ, вытянув ноги и положив руки на колени. Было тихо, если не считать звуков окружающего их мира, безразличного к насилию, которое они только что пережили. Леви выглядел чище. И мокрее. Его шейный платок отяжелел от влаги, а челка прилипла к глазам, скулам и вискам. — Лучше? — спросила Микаса через некоторое время. Леви безжизненным взглядом смотрел в никуда. Он даже не взглянул на неё. — У меня адски сильно болит голова, — сообщил он. Уголки губ Микасы слегка изогнулись вверх. — Хотите, я нанесу ещё мази? — Спасибо, но, может быть, позже. Практически бесшумно Леви подошёл к девушке и плюхнулся слева от неё. Он прислонился головой к стене, закрыл глаза и выдохнул через нос. Царапина на её шее всё ещё жгла, но каким-то образом боль дала ей что-то такое, за что можно было ухватиться. Удерживала её на земле. Но, конечно же, она чувствовала себя глупой. Уставшей. Бессильной. Воспоминания о прошлой ночи начали просачиваться в её сознание, и, ощущая в животе странное чувство, Микаса задумалась о том, проведут ли они здесь ещё одну ночь, как и раньше. — А ты как, Аккерман? Его голос испугал её, и Микаса вздрогнула. Она заметила, как дрогнул уголок его рта, но он тут же скрыл это. — Я устала, — ответила она честно. — Сильно устала. — Да, — согласился он. — Полагаю, я мог бы сказать то же самое. Поражение всегда оставляет неприятный привкус во рту, который я никак не могу смыть. Поражение? — Нет, не поражение, — поправила его Микаса с беспокойством глядя на его неподвижную фигуру. — Тактическое отступление, помните, капитан? Капитан. Если провести день в лесу, борясь за выживание, то об этом можно легко забыть. — Пока ещё рано сдаваться. Мы что-нибудь придумаем, даже если мне придётся убить каждого встречного титана и вернуться домой пешком, волоча вас на спине. Поражение для тех, кто уже мёртв. Было совершенно очевидно, что Микаса почувствовала необходимость подбодрить его, и благоразумная, цивилизованная сторона Леви знала, что её доброта была искренней. Но слова Микасы разозлили его. Ему вдруг очень сильно захотелось схватить её и прижать к стене, а затем поколотить её так, чтобы она надолго это запомнила. Но он тут же прогнал от себя эту мысль. Его охватило тошнотворное чувство вины за то, что она вообще пришла ему в голову по такой ничтожной причине. Леви пришлось закрыть глаза и осторожно потереть виски рукой. Глупая и наивная Микаса продолжала настаивать тихим голосом: — Я… я не подведу вас, сэр. Даже нервным. И беспомощным. Сокрушительная тяжесть на сердце Леви утроилась. Он не мог продолжать в том же духе, так горько и тревожно… Не заботиться о своей подчинённой. О ней. — Аккерман, — начал он медленно. Он ещё не открыл глаза. — Ты никогда раньше меня не подводила. Не думаю, что на этот раз всё будет иначе. Она не ответила. Но когда он взглянул на неё краем глаза, то увидел, что она осторожно прячет лицо в свой жалкий шарф и слегка улыбается. Он закатил глаза. Ей было так легко угодить, если знать, как. — …Но, ради всего святого, если ты решишь взвалить всё на свои плечи и отнести меня обратно, то тебе конец. Конец. — Конечно, капитан. Капитан. — Гм, я тут подумала… Ночью становится тише, так что, вероятно, титаны отдыхают. Верно? — Да. — Тогда, может быть, сегодня ночью попробуем совершить ещё одну вылазку? В темноте будет сложнее передвигаться, но мы пожертвуем скоростью ради безопасности. — А что, если мы наткнёмся на очередного титана? — Тогда нам просто нужно вести себя более осмотрительно, верно? Леви вздохнул. Голова нещадно болела, перед глазами всё поплыло, и больше всего на свете ему хотелось поспать. Но, как бы то ни было, Аккерман была права. — Как скажешь, — проворчал он. — Мы отдохнём до сумерек, а затем снова двинемся в путь. Нахрен всё, возьму-ка я ещё этого твоего зелёного дерьма. Я так не усну. Микаса наполовину улыбнулась и отстранилась от стены. Она достала мазь из мешочка и подлила в неё немного воды, а затем вновь опустилась на колени рядом с мужчиной. Она начала осторожно наносить мазь на его уродливый бордовый висок. Он отвёл от неё взгляд — Микаса была сосредоточена, решительно сморщив нос — и Леви практически растаял от облегчения. — Выглядит ужасно, — заметила она, нахмурившись при виде ужасной раны. Он пожал плечами. — Что есть, то есть. — Дайте мне знать, если станет хуже. Если у вас сотрясение мозга, то мне придётся лечить вас от него. Если получится. — Конечно, мама. Мама? Это был сарказм, но от этого слова по её коже пробежала быстрая дрожь. Застигнутая врасплох, Микаса невольно обмякла. Её глаза остекленели. Сотни образов её матери, перевязывающей её раны, и Карлы, ухаживающей за другими, пронеслись в её голове и на мгновение парализовали её. Через мгновение она пришла в себя, сидя безвольным мешком. Обеспокоенный Леви смотрел на неё, положив руки ей на плечи. — Аккерман? Ты в порядке? Микаса втянула ртом воздух, не осознавая, что перестала дышать, и моргнула, быстро схватившись за шарф и прикрыв им рот. — Да. — Я тебе не верю. Что случилось? Она долго не отвечала. Он не собирался давить на неё, но что-то в ней рвалось наружу, и когда его пальцы крепче прижались к её коже, Микаса наконец ответила: — Мама. Леви выглядел абсолютно несчастным. — Ах… — тишина. Он, казалось, понял, где находятся его руки, и осторожно убрал их. — Прости, что поднял эту тему. — Нет, нет. Всё в порядке. В конце концов, я сражаюсь ради неё. Она неуверенно поднялась, чтобы убрать мазь. Леви остался в углу с задумчивым выражением лица. Изнеможение вконец победило. Микаса взяла их плащи и вернулась к мужчине. К её удивлению, Леви заговорил: — Какой была твоя мать? Микаса уставилась на свои руки, сжимавшие тёмно-зелёную плотную ткань. Она произнесла первое, что пришло ей на ум: — Которая из? Её голос был мягким, невыразительным. Он бы этого и не заметил, если бы не обращал на неё внимания. Но её вопрос был странным. — Что? — спросил он. На этот раз слова дались ей с трудом: — Мама. Которая из? Есть мама, а есть Карла Йегер. Кажется, Леви уже в сотый раз напомнил себе, что его паршивка была удочерена. Её биологические родители были убиты, жестоко и хладнокровно, и по неизвестным причинам Йегеры приняли её в свою семью. Временами он чувствовал себя очень глупо из-за своей забывчивости, но с его уже уязвлённой гордостью он неохотно списал свою плохую память на возможное сотрясение мозга. — Я не знаю. Наверное, обе. Тебе нравилась только одна? Она ответила не сразу. Вместо этого она заняла своё место у стены рядом с ним и передала ему половину плаща, чтобы тот в него укутался. Она ответила только тогда, когда они устроились поудобнее. — Нет, — сказала она. — Нет. Они обе были важны по-своему. Выбрать одну невозможно. Леви нахмурился и прокомментировал: — Должно быть, гораздо тяжелее потерять двух хороших матерей, чем одну… Микаса прикусила губу и нерешительно пожала плечами. — Наверное. Но иногда мне кажется, что если бы не эта утрата, то я бы не встретила всех тех людей, которые мне действительно небезразличны. Таких как Эрен. И Карла, она… Она была очень красивой. Одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречала. Йегеры были мне семьей, как и мои настоящие родители, — она сделала паузу, чтобы перевести дух, и прислонилась спиной к стене, закрыв глаза и словно бы погружаясь в воспоминания. — Мы жили на ферме. Славные были времена. Моя мать была опытной швеёй, а отец — хорошим охотником. Я до сих пор помню сад, который у нас был, и тепло солнца. Сад всегда казался таким зелёным и ярким, несмотря ни на что. Я чувствовала себя как дома. Леви был истощён, но почему-то слабая улыбка на её губах и почти что безмятежное выражение её лица не давали ему уснуть и заставляли сосредоточиться на словах девушки. Он и не заметил, как спросил: — А Карла? Её лицо дрогнуло. — …В тот день, когда я впервые оказалась в доме Йегеров, было уже поздно. Не знаю, сколько было времени, но уже стемнело и все спали. Мы вошли внутрь и Эрен сразу же бросился в мамины объятия. Она сидела на маленьком деревянном стульчике за столом. Должно быть, она не спала, потому что сильно волновалась, — Микаса улыбнулась нечитаемой улыбкой. — Она тут же принялась отчитывать Эрена. Он даже не заплакал. Он всё ещё был так зол… Но затем она увидела меня, и, помню, я так перепугалась. Я была уверена, что эта женщина возмутится и возненавидит меня за то, что я ещё один рот, который нужно кормить. Но она… Она… Эрен указал на меня и сказал: «Это Микаса, и она наш новый член семьи». Никаких «если», «а что» или «но». Каков наглец. Она посмотрела на папу, затем снова на меня. Я подумала, а не сбежать ли мне, но потом поняла, что бежать-то мне и некуда. А затем она просто заплакала. Она встала, подошла ко мне и обняла. Не знаю, зачем она это сделала. Не знаю, почему она всё поняла. Но она поняла. Да, она улыбалась… но её дыхание было прерывистым, а в уголках глаз отчётливо поблёскивали слёзы, которые текли по щекам. Её голос дрожал. — Она так сильно меня любила. Она каждый день расчёсывала мне волосы и говорила, чтобы я о них заботилась. Она разрешила мне помогать по хозяйству. Она вовсе не нянчилась со мной, она просто безоговорочно меня любила. Думаю, мне помогло ещё и то, что я держала Эрена в узде. Хотя это не мешало ему ввязываться в драки или пачкать чистое бельё. Боль в груди была незнакомой и тошнотворной. Затем возникло неизведанное ранее желание провести ладонями по её лицу, стереть её слезы и притянуть в свои защитные объятия. Её слова заставили её вспомнить о вещах, о которых он не задумывался уже очень-очень давно, о вещах, о которых он не хотел думать. Он засунул руки под мышки и вздохнул, а после заметил страдальческое выражение лица девушки. — Я так по ним скучаю, — призналась она срывающимся голосом. Она поднесла ослабевшую руку к лицу, вытерла его рукавом и затряслась от беззвучных рыданий. — Я не могу потерять Эрена. Я больше никого не могу потерять. У Леви перехватило горло, а в голове помутилось, но он тут же ответил: — Не потеряешь. Что, чёрт возьми, я такое несу? — отругал он себя сразу же после того, как произнёс эти слова, хотя они не обеспокоили его так сильно, как должны были. По какой-то причине сейчас гораздо важнее утешить её. — Я задницу рвал, чтобы уберечь его, и я не позволю ему выставить себя дураком и погибнуть в процессе. И я знаю, что ты скорее будешь съедена тридцать раз, чем позволишь Эрену пострадать. Микаса слабо кивнула, спрятав лицо в сгибе локтя. Леви, несмотря ни на что, продолжил. Каким-то образом он сохранил свой голос ровным и вкрадчивым — успокаивающий тон, который он приберёг для солдат, паникующих прямо посреди миссии, но на этот раз он был помягче. — Я тоже потерял свою семью, как и многие. Это произошло, вероятно, за несколько лет до твоей утраты. Мы жили в одной из тех безымянных трущоб на северо-востоке. Я не могу вспомнить, сколько нас там было и кто кому приходился родней. Но… была Эстер. Её имя прозвучало как-то странно, и это ощущение пронзило его до самых внутренностей; он почувствовал тошноту. Эмоции были настолько сильны, что с ними было трудно управиться. Но Микаса выглядела более спокойной и сонной, и та решимость, которая у него осталась, заставила его довести свою речь до конца. — Я тоже расчёсывал ей волосы. Они были очень длинными, и я не могу сказать наверняка, сколько раз мы говорили ей, чтобы она их подстригла и продала за хорошие деньги. Она была той ещё паршивкой. Вечно меня ругала. Но они согревали её по ночам, и думаю, что в конце концов оно того стоило. Тем не менее, она была ещё слишком маленькой и не могла позаботиться о них самостоятельно, так что делать это приходилось мне. Она была той ещё занозой в заднице. Я выглядел глупо. Но что ещё хуже, если бы я позволил ей ходить с распущенными волосами, то за одну ночь на её голове образовалось бы крысиное гнездо. Поэтому я научился их заплетать. И будь я проклят, если у моей сестры не будет самых лучших косичек из всех сорванцов в подземелье. На последних словах его голос изменился: послышалась смесь удовлетворения и меланхолии, и ему пришлось на несколько мгновений задержать дыхание, чтобы успокоиться. Но он помнил, что было дальше. Он помнил всё, что произошло потом, как долго это длилось и как выглядели её глаза, когда они закрылись в последний раз. Она была хрупкой, слабой и выглядела так, словно просто спала. — Подземелье отвратительно, Микаса, — выплюнул он. — Оно полно грязи и гнилости. О чистоте там можно забыть. И людей тошнило от всего этого, но с этим ничего нельзя было поделать. Ничего и никогда. А сколько денег потребуется, чтобы выбраться оттуда, найти место для ночлега и достать нужные лекарства — это всего лишь дурацкая мечта, — Леви тяжело сглотнул, стиснув зубы. Он не думал, что сможет сказать что-либо еще. Это было уже слишком. Он направлял свой гнев на другие вещи, не сталкиваясь с его причиной лицом к лицу, и… Тёплые руки обвились вокруг его шеи, а затем Микаса прижалась к нему всем своим телом в настойчивом, дрожащем объятии. Её пальцы легонько царапнули его затылок и шею там, где голова была выбрита почти до самой макушки. По его спине пробежали мурашки. Его чувства были переполнены её запахом. Её волосы прилипли к его щеке, мягкие и шелковистые. Похоже, у неё тоже не осталось сил. Он немедленно воспользовался желанным предлогом, чтобы заключить её в свои объятия. Не было никого, кроме них двоих. Не было ни военных, ни стен, ни солдат, королей и даже пророков. Была женщина, которая каким-то образом понимала и предлагала ему утешение, несмотря ни на что. И Леви решил принять её предложение. Микаса пробормотала что-то себе под нос. Он не смог разобрать слов, но тон её был успокаивающим. Он был благодарен ей за это. Поэтому он решил, что раз уж собирается отбросить всю свою порядочность и гордость, то должен сделать это основательно. В ответ он, мягко и искренне, пропел ей старую песню, которую выучил на языке своей семьи. Леви изо всех сил старался вспомнить все слова и их правильное произношение. Его пение было тихим и хриплым. Микаса казалась такой маленькой, когда расслабилась, тая у него на коленях. Он смутно подумал о том, что всё это кажется ему очень правильным.