Закрывая книгу

      Каспиан ещё никогда так не ошибался. Достоинство трещало по швам, а репутация летела к чёртовой матери. Но ему до безумия нравилась эта ошибка. Особенно вкус её... его губ, таких настойчивых и властных, не терпящих возражений. Каспиана выносило за пределы вселенной, когда эти губы, вытянув из его лёгких весь кислород, переходили на шею и скользили по ярëмной вене вниз. А там острые зубы царапали кожу, прикусывали ключицу, чтобы юркий язычок зализал ранки. Каспиан уже не помнил, для чего вообще жил всё это время вплоть до этой ночи.       Тем временем Эдмунд не спешил. Он двигался методично и точно. Как опытный палач, который в пыточной удерживает свою жертву от потери сознания, переплетая боль с удовольствием. Эдмунд держал Каспиана на той грани, которая возводила все чувства на пик своих возможностей. Пэвенси смотрел в затуманенные глаза парня и внутренне трепетал от предвкушения.       Каспиан тянул жилистые руки, желая обнять своего мучителя, но Эдмунд ловко перехватывал их на локтевом сгибе и, слегка надавливая, спускался к крепким запястьям, чтобы заключить их в костяные замки из своих тонких длинных пальцев. И пока тельмаринец хмелел от прикосновений, Эдмунд заламывал не особо сопротивляющиеся руки за спину Каспиана. Тем самым соприкасаясь с его грудью и утыкаясь своим благородным носом под мочку уха, так что задевал губами загорелую кожу.       Дыхание Эдмунда обжигало. Каспиан склонял голову к его макушке и тëрся небритой щекой о мягкие чёрные локоны, зарывался в них носом и вдыхал полной грудью. Эдмунд замирал, прикрыв глаза, ему чертовски это нравилось. Но когда Каспиан позволял себе лишнего, спускаясь ниже, к шее, проводя горячим влажным языком по незащищённой белой коже, вызывая дрожь и... желание, тогда Эдмунд нападал на наглые губы Каспиана и прижимался теснее. Настолько, что отчётливо чувствовал стук родного сердца, которое было готово пробить не только грудную клетку Каспиана, но и плоть Эдмунда, чтобы добраться до не менее сумасшедшего сердца нарнийского короля.       Каспиан со стоном высвобождал руки: сначала одну, которая тут же проходилась по позвоночнику Эда сверху вниз. А потом вторую, которая медленно тонула в густой шевелюре. Эдмунд тем временем упирался ладонями в шершавую стену позади Каспиана. Но, не продержавшись и минуты, ладони ложились на крепкие плечи, оглаживали предплечья и спускались вниз. Тонкие аристократические пальцы гладили упругий торс Каспиана через тонкую ткань рубашки. Сердце Эдмунда неслось наперегонки с сердцем Каспиана. Всё это было настолько хорошо, что становилось плохо.       Перед глазами расплывались очертания комнаты, мира, который заключался в тёмной радужке глаз Эда. Контроль трещал, и Каспиан, перехватив инициативу, одним плавным движением поменялся местами с Эдмундом прижимая короля к стене. Поцелуй распалялся под ускоряющимся темпом, колено протиснулось между ног Эдмунда, и Каспиан прижался плотнее к его бедру, чем вызвал мучительный стон, который поймал на лету и запечатал во рту горячими губами.       Но внезапно что-то сильно ударило Каспиана в спину, отдавшись тупой болью в затылке. Он открыл глаза.       Побелённый потолок с ветвистой трещиной по центру. Справа деревянная дверь, слева ножки кровати, с которой он благополучно навернулся. Кейнс сел, он всё ещё тяжело дышал, сон был слишком ярким, слишком реалистичным и до жути странным (взять к примеру, что в его сне обычный студент первого курса Эдмунд Пэвенси был молодым и властным королём, а сам он взрослым мужчиной странного происхождения). Парень снова осмотрелся и выдохнул с облегчением, когда обнаружил, что соседняя койка пуста. Сосед по комнате поднял бы его на смех, и Кейнсу оставалось бы сгорать дотла от нахлынувшего стыда. Но вместо этого парень схватил осиротевшую подушку со своей кровати и заглушил обречённый стон в её белом пузе. Он никогда не признается в том, что ему приснилось. Никому. Никогда.