Тридцать три

Будильник разрезает предрассветную тишину надрывным перезвоном и через секунду захлёбывается звуком, пронзенный голубой, слабо фосфоресцирующей стрелой. Стрелок, рухнувший с кровати, замерший в идиотской стойке на колене, опускает руки - лук пропадает, стоит разжать пальцы - и обессиленно падает грудью и животом на кровать, вжимается лицом в подушку. Колени, упирающиеся в холодный деревянный пол, моментально начинают ныть и болеть, но ужасно тяжёлая голова не позволяет пошевелиться, полноценно втащить себя на кровать. Тем более, что пора вставать. Он полежит так ещё минуточку. Одну, маленькую... Ну, две. С кровати себя приходится поднимать практически насильно, потому что в квартире появляется кто-то еще, и времени жалеть себя не остается. Тело отказывается слушаться. Проскакивает шальная мысль - рансотенгай был бы очень кстати сейчас. Вот только сил нет и на него. Вообще никаких сил нет. Исида Урью за-е-бал-ся. У него постоянно болит голова, он не может нормально спать, все тело наливается свинцовой усталостью и становится чужое, тяжёлое, такое неповоротливое и неловкое. А нужно натягивать лук, нужно собирать реацу, нужно бежать, нужно учиться, нужно-нужно-нужно... Исида пугается, пытаясь понять, когда успел нахватать столько долгов. Оскользнувшись на мокром кафеле ванной комнаты, Урью бьётся виском об раковину, и мучается всю следующую неделю. Наверное, это сотрясение мозга. Наверное, стоило сходить к отцу. Или к Куросаки, все же тоже медики. К тому же, там Карин, все активнее выспрашивающая про Квинси, их силу, как ее пробудить... Из Урью выйдет хороший учитель, Сокен позаботился. А Рюкен может хоть локти кусать, наблюдая, как дочь такой любимой Масаки и такого ненавистного Ишшина становится сильнее. Младший Исида мстительно улыбается, стягивая домашнюю футболку, а потом оборачивается и пропадает. Мозг плавится. От жгучего, животного желания перекручивает все мышцы, нервы завязываются в жгуты, желудок подкатывает к горлу и судорожно сжимается. Золотые глаза смотрят внимательно, серьезно, черно-белое лицо застывает причудливой погребальной маской, а потом, внезапно, разламывается в нижней трети и произносит. - Ты возбуждён. Скучающий тон заставляет скрипеть зубами и орать внутри себя. А ещё - глухо простонать сквозь сжатые до боли губы. И, почему-то, в глазах напротив загорается интерес. Кажется, капитан Маюри Куроцучи, впервые заинтересован в "последнем Квинси" не как в редком научном материале, а как в... Урью не может придумать слово, не включающее в себя значение "шлюха". - Ты тоже. Парирует, улыбаясь настолько самодовольно, насколько может в сломанном своем состоянии. Квинси подташнивает, и он не знает, это от близости шинигами, от голода или от сотрясения. Мозг решил взять отпуск, отключившись к ху-ям. Остро пахнет лимонами и медицинским спиртом. Урью медленно моргает и проваливается в темноту. Кажется, его подхватывают, царапнув по обнаженным лопаткам длинным ногтем, но, может, действительно кажется. Пробуждение жесткое, неприятное. Прямо как клеенчатая кушетка, к которой мерзко прилипает голая спина. На языке скапливается горький привкус каких-то лекарств. Куроцучи нависает сверху, сверлит желтыми немигающими глазами душу. - Зато мы можем с уверенностью утверждать, что у тебя есть мозг, - ровным голосом сообщает шинигами, но Урью может поклясться, что слышит за беспристрастностью усмешку. Тем более, что, подумав, мужчина добавляет к сказанному едкую кличку. - Соплюшка. Исида не знает, откуда этот невыносимый мужчина выцепил обзывательство, но он привстает и торопится ответить на колкость колкостью. - Как будто раньше у тебя были сомнения в его наличии, - тяжело ворочая языком, говорит он, качая головой из стороны в сторону - теперь нет надоедливой боли и ощущения перекатывающихся по черепной коробке шариков, только остаточная усталость. Понадобится много времени, чтобы восполнить пробелы и позволить мозгу доспать свое. - Были. И не беспочвенные, - на этом ученый отворачивается, всем своим показывая, что разговор закончен, но Урью не собирается так просто его отпускать. Потому что, если это не было бредом (а царапина между лопаток зудит вполне настоящая), то... - Ты возбужден, - Исида даже не издевается, он вполне серьезен. Потому что лабораторный халат на Маюри топорщится вполне очевидно, а Ашисоги Джизо стоит в специальной подставке у выхода. - Ты тоже, - зеркалит Куроцучи, возвращаясь к кушетке, нагибаясь над ней и, слава ками, не падая в обморок. Хорошо, потому что Урью не успел бы его поймать. - Вообще-то, еще нет, - тихо улыбается он, но, приподнявшись на локтях и целуя туда, где под слоем грима спрятаны губы. Они сухие, жесткие, а грим осыпается, как побелка, и на вкус такой же, но в желтых глазах напротив что-то загорается. - Но это просто исправить. Маюри, не говоря ни слова, отстраняется и отходит. Он движется по комнате торопливо, но четко: щелкает ключом в двери, стирает грим с лица, рук и шеи чем-то вроде влажной салфетки, сбрасывает халат и шарф на стул. Исида смотрит с замиранием сердца на обнажающуюся смуглую кожу, на синие волосы, на все то, что ему дозволяется увидеть и сохранить в памяти. Зато когда Куроцучи возвращается, оставшись лишь в стандартной форме шинигами, стоит уже у обоих. Новый поцелуй выходит не в пример приятнее. Хотя бы потому, что на него отвечают. И губы без побелки мягче и даже как будто слаще. А чужие ладони уже скользят по ребрам, сжимая, потирая, царапая. И ласки эти, почему-то, чувствуются самыми правильными, приятными. Разорвав поцелуй, Маюри облизывается, скользит ниже, касается губами шеи. После поцелуя они влажные, горячие, и Урью плавится. Мир плывет перед глазами, будто бы у квинси снова сотрясение мозга, а ученый все не останавливается, будто бы пытается распробовать любовника, словно леденец. Жарко, очень жарко, бледная кожа покрывается алыми пятнами от прилившей крови, и шинигами не сдерживается, кусает. Впивается зубами, неосторожно дергает головой, разрывая кожу. Первая струйка крови течет от укуса по тонкой косточке ключицы, и ее тут же собирает обжигающе-горячий влажный язык, причмокивает сладко. Кровь медленно собирается в яремной впадинке, и Куроцучи пьет ее оттуда, как из чаши, жадно рыча. От этих звуков внутри все сжимается сильнее, выкручивает пережженные желанием нервы, и Исида с легким надрывом в голосе, выстанывает имя. - Маюри-и-и... - сладко раздается в полупустой комнате, эхом рикошетит от стен, и шинигами одобрительно урчит, все продолжая вылизывать укус. Этого уже мало, нужно больше, еще больше, еще жарче, но не успевает Урью попросить, как его бесцеремонно лишают штанов, обхватывают ладонью за член и резко, жестко дрочат. Кажется, перед глазами вспыхивают звезды. Кажется, кончает квинси в ту же секунду, настолько ему хорошо. Но Куроцучи не останавливается, лижет, сжимает пальцами, двигает рукой и дальше, будто бы собираясь одними ласками довести до исступления. Этого становится мало, так чертовски мало, что мольба вырывается сама собой, вместе с жалобным, просящим скулежом. - Да вставь же ты мне, наконец, хоть что-нибудь! - Не дергайся, - шепчут на ухо, и левую руку на члене тут же заменяет правая. Опасность - под длинным ногтем на среднем пальце яд, и сейчас Урью помнит это лучше, чем собственное имя - подстегивает возбуждение не хуже жаркого выдоха в шею. Короткие волоски по всему телу встают дыбом, а в распахнувшийся в немом крике рот почти грубо вталкивают сразу три пальца, командуя. - Оближи. На слюну Исида не скупится, скользит по коже языком, но в глубине души все ж надеется, что в его первый раз Маюри не станет втискиваться внутрь по слюне. А тот вдруг ныряет вниз - и как длины рук да растяжки хватает на такие выкрутасы? - и лижет от поджавшихся яичек до ануса, широко, влажно. А язык горячий такой, липковатый от собственной крови, и крышу от осознания этого срывает еще сильнее, хотя казалось, что и некуда уже. - Ты тут гладкий, - все тем же ровным тоном информирует ученый, на секунду отрываясь от своего занятия, и Урью почти готов дать ему пяткой по затылку за такое отношение к процессу, но не успевает - язык ввинчивается в узкий, поджавшийся от неожиданности проход, и воздух вышибает из груди вместе со стоном. Сквозь пальцы он получается смазанным, глухим, но Маюри вдруг лыбится удовлетворенно. - И чувствительный. В его голос будто подливают сахарного сиропа, а он, в свою очередь подливает масла в огонь, пляшущий внутри. Пальцы изо рта пропадают, снова заменяются губами, а внутрь уже легко проскальзывает указательный, раздвигая жаркие стеночки. Исида стонет глухо, прямо в поцелуй, дрожит всем телом и, просяще двигает бедрами. Рука, все это время скользящая по члену вверх-вниз, сбивается на мгновение и смертоносный ноготь с нажимом проходится по ноге, заставляя судорожно развести колени в стороны еще шире, еще сильнее открыться. Шинигами не комментирует, только в глаза заглядывает внимательно и смотрит в самую душу золотыми своими глазами. - Не тяни, - неожиданно твердо просит Урью, хотя губы почти не слушаются. - Я немного... сам... - О, - надбровные дуги взлетают, глаза округляются, а ехидную ухмылку и не собираются скрывать. Второй и третий палец оказываются внутри в ту же секунду, расходятся ножницами, растягивая, разминая. Последний квинси задыхается от удовольствия, от жгущего внутренности желания, от ощущения близости этого невозможного мужчины, заставляющего кипеть кровь. А он, словно издеваясь, продолжает касаться изнутри и снаружи именно так, как нужно, как хочется. Снова подаваясь вперед, по-идиотски скользя ягодицами по этой чертовой-чтоб-на-нее-Зараки-сел-кушетке, Исида меньше всего хочет, чтобы это прекращалось. Когда пальцы, наконец, сменяются горячей крупной головкой, в комнате нечем дышать. Если бы в ней были окна, они бы запотели, скрывая два переплетенных тела от посторонних глаз. Урью скулит, подаваясь навстречу пробным толчкам, чтобы ощутить полнее, почувствовать... Но Маюри не дает ни шанса на лишние движения, полностью контролируя процесс. Он медленно движется, проталкиваясь с каждым разом все глубже и, лишь когда смуглые и бледные бедра с тихим шлепком сходятся вместе, срывается на бешеный темп, вколачиваясь в своего маленького любовника. Исида хватается руками за плечи, за края кушетки, царапает короткими ногтями широкую спину, силясь хоть как-то себя удержать. От неловкого движения головой очки летят на пол, весело скачут по кафелю. - Потом, - в унисон выдыхают они, прижавшись еще теснее, становясь еще быстрее. Между ними пылает пожар, и любого, кто попытался бы его потушить, пристрелят на месте, а потом заспиртуют, в назидание. В эту минуту квинси и шинигами настолько близки, что, кажется, буквально читают мысли друг друга. И, именно поэтому, когда Урью, запрокинув голову, протяжно кричит, Маюри снова вцепляется зубами в его шею, вскрывая только затянувшиеся ранки. Оргазм накрывает обоих оглушающей волной, не давая думать, не позволяя даже дышать. Куроцучи мертвым грузом придавливает Исиду и замирает, пытаясь прийти в себя. Тишина нарушается лишь тяжелым загнанным дыханием. Сквозь послеоргазменную негу Урью коротко думает, что хотел бы проделывать такое почаще, после чего медленно уплывает в черноту: не то засыпает, не то теряет сознание. Пробуждение малоприятно - будильник истошно орет над ухом, и потому погибает, как его собратья - от стрелы квинси. Исида по привычке падает лицом в кровать и тяжело вздыхает - уже неделю головные боли превращают его в ходячий труп, ни одни таблетки из личного арсенала не помогают. Еще периодически звенит в ушах, тошнит, запахи разные мерещатся, а уж сны какого содержания... Будь у Урью чуть больше сил, у него, наверное, даже привстал бы. В зеркале предательски отражается здоровенный налитый кровью укус, а на прикроватной тумбочке треснутые очки и записка, придавленная крупным ярко-желтым лимоном. "Обязательно повторим", написано косым уверенным почерком капитана Маюри Куроцучи, и Исида Урью понимает - пропал. Кажется, в симптомы сотрясения мозга стоит добавить еще один пункт.