Ледокол «Полярная ночь»

Я не готов прожить с тобою жизнь, Я не хочу нуждаться в чём-то бо́льшем. На дне моих мечтаний громкий крик, Что не даёт никак мне думать о хорошем. Тебя я буду отвергать всегда, Я не нуждаюсь в помощи твоей. Но когда моя протянута тебе рука, Прошу, доверься только ей.

🗺️

kuroiumi 黒い海 — asleep

POV Чонгук.

      Дома непривычно тихо. Не играет музыка из проигрывателя, что Элизабет всегда любит крутить по утрам, не слышно шкворчания яичницы на сковороде, зато я краем уха слышу мурчание, что доносится из-под моего одеяла. Приподнимаю ткань, а там лежит, свернувшись клубочком, кошка Марта, которая благополучно проникла на чужую территорию, устроившись поудобнее, а я вот вовсе не люблю животных в своей кровати. Сгонять не рискую, боясь быть покусанным или оцарапанным, так как кошка своеобразная мадам, ей палец в рот не клади, прямо как Тэхёну.       Тэхён? Конечно, он уже в пути ко мне, должно быть скоро прилетит, чего я жду с большим нетерпением и трепетом. Много месяцев я принимал в себе тот факт, что могу испытывать чувства к необычному человеку. Элизабет постоянно твердит, что я заядлый оптимист и альтруист, потому меня тянет защищать обездоленных и убогих. Иногда приходилось с ней жёстко спорить, что Тэхён вовсе не убогий, а просто имеет заболевание, с которым можно благополучно жить и строить семью, карьеру, счастье, но она, убеждённая реалистка, говорила, что мне такие отношения совсем не нужны. Что себе вообще позволяет эта мелкая девчонка? Но со временем она оттаяла, потихоньку приняла мои чувства и даже хотела помочь отыскать Тэхёна, но он обнаружился сам, написав ей сообщение. В этот момент я ощутил близкую родственную связь с ним, будто бы мыслим одинаково, что затронуло меня до глубины души, конечно же, в положительном ключе.       В моей спальне всё уставлено комнатными цветами, как и во всём нашем доме. Справедливо отметить, что я по натуре истинный флорист, если бы не эти долгосрочные «путешествия», то давно обустроил бы себе цветочную лавку. Как ни странно, Эли эту идею поддерживает на сто процентов, что мне льстит.        Заглядываю в окно, там туман — мягкий, окутывающий, поглощает сизым одеялом мрачный город, он расстилается по асфальту, уплывая куда-то за горизонт. Непривычно видеть такую погоду за окном, даже очень. А может ли быть это предзнаменованием чего-то жуткого, страшного… особенного?        Заваливаюсь обратно в постель, выталкивая непослушную кошку с кровати, что так рьяно пытается вернуться, но я удерживаю одеяло пальцами и подталкиваю его под себя. — Ну что, коварная миссис кошка, теперь будешь ко мне лезть? — улыбаюсь, глядя на недовольную сонную мордашку. — Вот и иди к своей хозяйке.        Слышу, как входная дверь громыхает, а значит это одно — Элизабет пришла домой. Слышу её недовольно цоканье из коридора, закутываясь всё больше в одеяло, так, чтобы получился пухлый одеяльный кокон, притворившись спящим, пока шаги сестры не достигают моей спальни. — Братишка, ты спишь? — шепчет Элизабет, стоя у моей приоткрытой двери. — Сплю, — вру, не краснея, а Марта показательно мяукает своей хозяйке, которая уже хватает её на руки, подкидывая в воздухе. — Издеваешься над животным, Эли. — Ничего с ней не случится! — отрезает сестрёнка на полуслове. — Моя детка привыкла к таким аттракционам, пока её второй хозяин плавает себе, работает. — Ага, зарабатывает семье на пропитание, пока ты картины пишешь, дорогая моя, но, знаешь, я ничуть не против, ведь каждый из нас может заниматься тем, что ему нравится, ведь так? Мы ведь родная кровь, — я потягиваюсь в кровати, не желая подниматься, но Элизабет считает иначе, ведь прямо сейчас уваливается рядом, демонстрируя новую татуировку на запястье. — Это что? — Татуха, старик, — и ржёт во весь голос, пока я пытаюсь прочесть, что там за странная надпись. — Это на корейском? — Конечно, на родном языке, а как иначе? Тут написано, что я уважаю свою Родину и свой народ, но ненавижу национальность. Я ведь только на словах Элизабет, а по факту ношу гордое корейское имя — Энхёк, — сестра морщится, произнеся своё имя, будто пробует его на языке и тут же «выхаркивает» обратно. — Что не так в твоём имени и национальности, дорогая? — спрашиваю один и тот же вопрос в миллионный раз, хотя знаю, что ей слишком больно вспоминать свои корейские корни. Она предпочитает о них забыть вовсе. — Ответ не требуется, как и всегда, — вздыхаю. — Ты меня понимаешь как никто, Чонгук, — Элизабет прижимается ко мне ближе, целуя в щёку, а я понимаю, что будь здесь Тэхён, он бы точно приревновал меня даже к родной сестре. — Кстати, а где твой дружок, что уже должен быть в пути? Я ему хочу показать свою новую картину, а если он оправдает мои ожидания, то я её подарю. Думаю, что она ему очень подойдёт по характеру. Уверена, что он именно таков, каким ты его описывал, ведь ты так редко ошибаешься в людях. Картина крутая, правда, но тебе пока что не покажу, увидишь. — Щедрая моя Элизабет, я так горжусь тобой. Значит правильно тебя воспитал, — горделиво вздёргиваю подбородок, проводя рукой по её шёлковым волосам. — Давай без этих нежностей, братец, тебе будет на ком разгореться, — Элизабет язвит, за что получает лёгкий подзатыльник. — Разберусь, — спокойно отвечаю я, проверяя мессенджер на телефоне, где до сих пор подключен аккаунт сестры. От Тэхёна два сообщения.

Ким Тэхён: В аэропорту Бергена

Ким Тэхён: Встретимся через 11 часов, обнимаю

       Разморённый пасмурным утром и добрыми вестями, целую Элизабет в макушку, попутно поднимаясь с постели. Наша с Тэхёном встреча состоится уже через несколько часов, ведь я проспал почти весь его полёт, что помогло сократить бесполезное и тяжкое время ожидания. В коридоре стоит аромат цветочных духов Эли вперемешку с запахом пыльного кошачьего наполнителя, от которого чешется в носу. Кошусь на кошку, что вьётся под ногами, кое-как через неё перешагивая, почти что спотыкаясь. — Блять, — ругаюсь вслух, на что Элизабет цокая, убегая к себе в мастерскую, напрочь заставленную холстами, картинами, старыми мольбертами. Из её мастерской всегда приятно пахнет почему-то можжевельником и лавандой, что так и просит вломиться в её личное пространство, для того, чтобы вдыхать аромат красок и неповторимого творчества.        Сегодня у меня в планах созвониться с сыном, подготовить для Тэхёна приветственный ужин, и пообщаться с бывшей женой на предмет оплаты алиментов. Да, я обычный среднестатистический человек, и за 35 лет у меня было много и хорошего, и плохого, в том числе неожиданное зачатие ребёнка, живя ещё в Корее, что не особо входило в мои планы по долгу работы и службы, потому с бывшей супругой сошлись на содержании её и нашего сына дистанционно. Раз в год, когда я возвращаюсь с вахты, то лечу в Корею один, ибо Элизабет категорически отказывается разделять со мной путешествия в эту страну, что ненавидит всей душой, но с племянником общается даже чаще меня, зовя мою бывшую семью к нам в гости, но жена идёт в отказ, предлагая взять ребёнка к себе на несколько недель и вернуть обратно. И мы обходимся тем, что имеем. Элизабет даже сделала татуировку в честь своего племянника.        Основной проблемой моих будущих отношений с Тэхёном является мой двенадцатилетний ребёнок, о котором он не знает и, думаю, что знать не желает. План по введению Тэхёна в курс дела продуман ещё не был, так как я пока что не могу быть уверен, останется же он со мной или уедет обратно домой, лишив нас обоих контакта. Элизабет говорит, что я слишком настойчивый, а Тэхён безотказный, и вряд ли он бы хотел переехать по доброй воле. Я на это усмехаюсь ей в ответ по-эгоистичному, ведь у неё нет такого жизненного опыта как у меня, и она вот нихрена не понимает в отношениях, так как это невозможно, будучи в них пару раз и то по нескольку недель. Я её, конечно, очень люблю, но иногда она такая заноза в моей заднице, что я сбежать хочу из этого дурдома.        На кухне темно и слегка прохладно от разбушевавшейся погоды за окном, босые стопы лижет случайный сквозняк, проскользнувший через входную в дверь в нашу уютную обитель. За окно стараюсь не смотреть, ведь там собирается дождь, судя по всему он будет проливным, насыщенным и ледяным, как обычно, в это время года на Аляске. Небо хмурится, словно обиженное, плотные набитые подушки-облака сочатся мелкими капельками осадков, заслоняя собой небосвод.        В холодильнике нахожу упаковку моцареллы и филе сырого палтуса, что был куплен Элизабет сегодня утром на рыбном рынке, который неподалёку от нашего дома. Традиционно жарю его на сковороде, подогревая хлеб в тостере, а моцареллу кидаю в духовку на пару минут, посыпав помидорами черри. Элизабет всегда смеётся с того, какой я аристократичный интеллигент, любящий всё эстетичное и изысканное, при этом спящий в каюте ледокола с шестнадцатью такими же мужиками на протяжении года. И правда: моя жизнь сплошная ирония.        На телефон приходит сообщение, что абонент появился в зоне доступа сети, значит, что Тэхён пытается включить телефон, но самолёт явно ещё не сел в аэропорту. Время посадки: 11:00, а сейчас всего лишь 9:00, до аэропорта мне ехать плюс-минус пол часа, значит, что сейчас нужно собираться и выезжать.

***

       Запах авиакеросина, смешанного с ароматом чувств прилетевших и улетающих людей, разъедает ноздри своей насыщенностью и плотностью. Разглядываю лица проходящих, у каждого в глазах что-то своё: в чьих-то страх; у кого-то теплота ожидания читается; а у некоторых озлобленность во взгляде, что пришлось вернуться на долбанный край света.       Поглядываю на экран телефона мимолётно, когда мне на плечи ложатся руки. Невероятно мягкие тёплые с длинными пальцами руки. Голову не поворачиваю, стараясь раньше времени не обрадоваться, ведь я всегда весь в себе. — Мой полярник, — шепчут мне на ухо, а я весь плавлюсь, прямо тогда, когда над головой взмывает в небо самолёт.        По классике жанра я молчу, лишь ощущаю спиной его присутствие, намокшие отросшие волосы слегка касаются моей свежевыбритой щеки, они прилипают, оставляя влажный след на коже. — Ты молчишь, — снова этот шёпот на низких тонах, пронизывающий до костяшек. — Мне сейчас абсолютно нечего сказать, — признаюсь я, разворачиваясь к нему, укладывая его ладонь в свою. — Понимаю, северный мужчина, — вздыхает, сжимая мою руку крепче. — Как прошёл полёт? — беспокоюсь о его самочувствии, но потом вспоминаю, что он тоже чёртов полярник и низкие температуры с давлением его совершенно не пугают. — Сахар не беспокоил? — Всё хорошо, не переживай за меня, — Тэхён смотрит прямо в глаза, не пытаясь вырваться из замка рук. — Не забывай, что я диабетик и каждый день мои мысли о том, как спасти себе жизнь, потому инстинкт самосохранения у меня работает лучше некуда, Чон. — Чон, — хмыкаю, — Давно отвык от своей фамилии. Кроме тебя меня никто так не называл. — Надо же, я первооткрыватель? — Тэхён очень тихо посмеивается. — Это мило, Чон. — Мне кажется, что мы нуждаемся в поездке домой, разве нет? — уговариваю его уже наконец, ведя за руку к парковке, где обычно паркуют свои автомобили посетители аэропорта. Сегодня для своих целей я взял машину Элизабет: её скромную Toyota Hilux тёмно-синего цвета, затюнингованную вкруг. — Смелый дизайн, Чон. В тебе живёт бунтарь? — Тэхён не обходится без сарказма, присвистывая. — Машина сестры, — усмехаюсь его словам, слабо представляя себя владельцем подобного транспорта. — Мне больше по душе седан. — А почему не велосипед? Ты же за здоровый образ жизни вроде как, не? — продолжает подшучивать надо мной, запрыгивая на переднее сиденье пикапа. — Велосипед тебе подарю, — отшучиваюсь в ответ, вставляя ключ зажигания. — Тебе больше подойдёт именно этот вид транспорта. — Между прочим, у меня есть водительские права, умник хренов, — Тэхён смешно хмурится, пока разглядывает бледно-серые пейзажи за окном. — А с каких пор для езды на велосипеде их спрашивают? — я не могу угомониться, наблюдая за его недовольной молчаливой реакцией.        Ленивые разговоры о жизни затягиваются на всё время поездки. Тэхён что-то уныло шепчет, постоянно ссылаясь на одну и ту же фразу: «Такова жизнь, Чон». И я думаю, что если хоть раз услышу эти слова ещё раз, то у меня начнётся нервный тик. Во время путешествия к дому о жизни Тэхёна я узнаю совсем чуть-чуть, самую маленькую долю, парень он не особо открытый. Главной, но не неожиданной для меня новостью стало то, что в прошлом он заядлый алкоголик, проживавший в небольшой квартирке в Бергене, его даже соседи пытались выселить одним из самых гадких способов — сфальсифицировать его смерть.       Наша квартира расположена на первом этаже двухэтажного дома, окна, которые видно сейчас из автомобиля, выходят во двор. Свою большую лоджию, всю уставленную цветами, я узнаю всегда, даже если тысячу лет сюда не буду приезжать. Замечаю Элизабет, торчащую в окне, с зажжённой сигаретой. Она стоит на балконе в одной футболке и спортивных свободных штанах, бегая глазами по своему же транспорту, пытаясь просканировать пассажира, что в ней сидит. Моя сестра очень любопытна. — Это ведь твоя сестра? — неожиданно спрашивает Тэхён, дёргая меня за руку, пока я более-менее удобно паркуюсь. — Да. По татуировкам узнал? — уточняю я очевидные вещи. — Скорее по набитому листу конопли на её предплечье, ведь сигарету она держит правой рукой, забитой тату, — Тэхён внимательно разглядывает улицу, вылезая из машины, вдыхая влажный свежий воздух. — Здесь так… привычно? Климат почти такой же, как в Бергене. Бля, будто никуда и не уезжал. — Я доволен, что ты не видишь особой разницы. Значит ли это, что ты можешь остаться жить тут, в Джуно, со мной? — говорю, что идёт на ум, не думая о последствиях, ведь я ещё не сообщил ему о том, что у меня имеется ребёнок, и карьеру на судне я бросать не собираюсь. — Не слишком ли быстро ты принял решение? Вдруг я самый хреновый человек на планете? — Тэхён пытается манипулировать мной, я такие вещи хорошо ощущаю. — Я знаю, что твой характер не сахар и не мёд, но это никак не помешает мне найти с тобой общий язык. Я думаю, что сам факт твоего приезда говорит о многом, — стараюсь выглядеть не растерянно, выгружая сумки своего гостя из багажника. — Хорошо. Ты со мной уживёшься, может быть, допустим. А если я не уживусь с тобой? Вдруг ты тиран и деспот? — у меня возникает ощущение, что Тэхён этими словами бросает мне вызов, но на провокации не поддаюсь, сохраняя самообладание. А ведь правда, вдруг я тиран? — Насильно мил не будешь. Укатишь к себе в Норвегию и дело с концом. Я тебя наручниками приковывать не буду, не переживай, — отвечаю, опасаясь, что действительно Тэхён может уехать сразу после новости о моём взрослом сыне.       Некоторые люди боятся ответственности: даже дистанционно, даже если это не их дети и даже если биологический родитель видится с ребёнком раз в год.        Элизабет стоит в дверях вся расхохленная, с восхищением разглядывая Тэхёна. — Боже, какой ты красивый, — у сестры в руках маленький сувенирный заяц, она его осторожно держит, протягивая Тэхёну. — Мой брат умеет выбирать себе друзей.       Смущаясь и краснея, Тэхён забирает у Эли зайца, рассматривая его поближе. — Неожиданно и приятно. Спасибо, — благодарит её Тэхён, а у сестры глаза светятся, — Я — Тэхён. Ким Тэхён. А ты Элизабет, верно? — Да, верно, всё так. Ты правда красивый, — быстро тараторит Эли, пропуская нас в квартиру, где из кухни доносятся чудесные ароматы её фирменного блюда. — Проходите и к столу! Я сегодня сделала очень аппетитные куриные крылышки Баффало и банановый кекс. Ты пробовал, Тэ? — Тэ? — уточняю, думая, что ослышался. — Я его так ни разу не называл. — Ну или ТэТэ, — хмыкает Элизабет, укладывая руки на бока. — Он же такой милый, самый настоящий Тэ. А как мне к нему обращаться? — смотрит на меня, буквально прожигает взглядом. — Тэ, как мне к тебе обращаться? — переводит взгляд на самого Тэхёна, полностью растерявшегося от переизбытка внимания. — Можешь называть меня Тэ, — заметно его смущение и покрасневшие щёчки, — я не против. — Как мило, — фыркаю я, глядя на флирт сестры. — Прекращай.        Элизабет мечет молнией во взгляде, а я, как матёрый футболист, её отпинываю. — Приглашаю за стол, мальчики!        За ужином мы делились смешными, грустными и трогательными историями из жизни: Элизабет рассказывала про свои картины, обещая показать Тэхёну свою самую новую, что написала лишь ради него; Тэхён поведал о своём новом друге — враче-психиатре в отставке, и что за последнее время это был единственный человек, поддержавший его в сложной ситуации, пусть даже их досуг был недолог. Я поведал о том, каково жить на ледоколе целый год, плавать по ледяному океану, передавая каждые два месяца информацию на различные полярные станции, изредка выбираясь на сушу, словно сухопутная черепаха. Элизабет мои истории слышала уже несчётное количество раз, а Тэхён ещё ни разу, но он ни капли не удивлён моему роду деятельности, ведь почти занимался тем же самым, только не страдая периодически от морской болезни.        После трапезы Тэхён извиняется, уходит на балкон, цепляя пачку сигарет из своего пальто по пути. Элизабет, словно заворожённая следует за ним, тоже доставая из кармана своих спортивных штанов пачку тонких сигарет. Не знаю, о чём они беседуют там так долго, за это время можно успеть было выкурить пару пачек, но я даже рад, что моей сестре Ким пришёлся по душе. И у них это взаимно.        Домываю посуду, попутно перекладывая еду в специальные экологические контейнеры, которые Эли так сильно любит использовать, гнушаясь пластиковыми пакетами, что засоряют атмосферу, но вот курение, татуировки и алкоголь её никак не смущают.        Когда они возвращаются, Элизабет помогает убрать остатки посуды, на ходу бросая что-то вроде «пока, ещё увидимся», оставляя нас наедине. Тэхёна увожу в свою спальню, показывая ему его место для ночёвки. Кровать у меня двуспальная, но у другой стены стоит ещё одна, что поменьше, на которой спала Элизабет, пока мы ей не обустроили комнату. Сумка с вещами уплывает в шкаф до момента её разбора, пока хозяин плюхается на своё новое лежбище, прикрывая глаза. — У вас классно, — медленно, чуть ли не по буквам, произносит Тэхён. — Я очень устал, а у вас спокойно, тихо, пахнет приятно. И ты, полярник, рядышком. — И есть с кем поговорить, да? — не убиваю свои привычки язвить, усаживаясь на самый краешек кровати, слегка приобнимая ноги Тэхёна, согнутые в коленях.        В ответ мне доносится лишь сладкое сопение, вперемешку с тихим храпом. Смотрю на Тэхёново лицо, что в тени капель на стекле, выглядит ещё прекраснее, чем обычно, и чувствую, как меня самого клонит в сон в такой атмосфере. — Спасибо, что приехал.

🗺️

The Weeknd — In Your Eyes

POV Тэхён.

      Пошёл седьмой день проживания у Чонов. В последние дни слегка распогодилось, и мы втроём гуляли по различным достопримечательным местам Джуно, до этого проливные дожди и пасмурная погода не давали возможности высунуться из дома.       То самое дерево, извечно стоящее на центральной площади — всё обвязано цветными лентами. От кроны до основания ствола. Я бы лично хотел забраться на самую макушку дерева, повязав туда красную шёлковую ленту с нашими именами, но боюсь показаться странным перед окружающими, но не перед Чонгуком, он уже достаточно насмотрелся на мои выходки и странности.       Чонгук с утра будил меня поцелуями в область ключиц и плеч, причитая, что он всю жизнь хотел бы так просыпаться, встречать рассветы и провожать закаты, пусть даже в Антарктиде. Мне не нравилось только одно: он ни разу не поцеловал меня в губы. Я особо не настаивал и старался в принципе притворяться спящим, дабы не создавать лишний накал эмоций в помещении, где мне было чертовски жарко при температуре минус три за окном.       Сегодня я просыпаюсь от странного пшиканья, тру глаза тыльной стороной ладони, замечая как Чонгук ухаживает за своими растениями. У него голый торс, а на бёдрах болтаются одни лишь домашние штаны. Спасибо, Господи, что не в трусах. — Проснулся? — доносится до меня его спокойный голос. — Как ты понял? — хриплю от долгого сна. — Я очень чуткий, — отзывается Чонгук, обрабатывая специальным раствором листья какой-то большой пальмы. — Шучу, ты просто перестал храпеть. — Для тебя это проблема? — слегка даже обижаюсь. — Я год живу с шестнадцатью мужиками в одной каюте. Как думаешь? — Чонгук посмеивается, протирая руки от земли чистой тряпкой, взятой с комода. — Точно, — вспоминаю, что он хренов моряк и чей-то храп для него это меньшая проблема в жизни. — Сегодня я кормлю нас завтраком, потому мы будем кушать рыбу. Я очень сильно люблю палтуса, а он как раз сегодня лежал свеженький на прилавке. Ты ешь рыбу? — Чонгук наконец надевает свою футболку, подходя ближе ко мне. — Съем даже белку-летягу. Только если приготовишь ты, — его ладонь ложится мне на щёку так ласково и невесомо, что внутри всё обрывается, скручивается, ползёт змеёй по артериям. Я подставляю лицо под грубые руки, гладящие и успокаивающие так, будто в жизни всё налаживается. — А я бы съел тебя. Ты прекрасен, — Чонгук целует меня в лоб, оставляя фантомный след суховатых губ, я расплываюсь от его прикосновений, как слиток золота в индустриальной печи под 1700 градусами. — Но у нас по плану завтрак и прогулка. Я обещал тебе показать пирс.        Блюдо из палтуса, залитого куриными яйцами, у Чонгука выходит весьма сносным, учитывая его кулинарные способности и свободное время, мне даже приходится по вкусу, хотя я всегда предпочитал на завтрак алкоголь.       Перед прогулкой Элизабет предупреждает, что на улице бушует шторм, пролив неистовствует, выплёскивая свои воды на пирс и прилегающую полосу пляжа. Стараюсь одеться потеплее в меру своих возможностей, так как вещей взял не очень много. Чонгук же напяливает куртку, больше похожую на утеплённую ветровку, которая способна защитить от ветра.       За рулём пикапа сегодня Элизабет, брату позволяет побыть со мной. Разглядываю её насупленное лицо, боясь спросить в чём дело, пока она ведёт машину, везя нас всех к дикому пляжу.       По прибытии разбегаемся в разные стороны, Элизабет уходит куда-то к самому краю, а мы прогуливаемся у больших камней, подбирая необычные ракушки. В этот момент глаза Чонгука буквально светятся. — Ты сегодня пялишься, — утверждаю я, укладывая его руки себе на талию. Для сохранения тепла, конечно. — Могу себе позволить, ведь я так долго ждал тебя. Готов был моря пересечь, ожидал тебя вновь увидеть, пусть даже в чёртовой Антарктиде. Мы бы нашли друг друга, понимаешь? — Чонгук поглаживает мой шарф, что привёз я с собой, решившись как раз его повязать. — А ведь из-за этого дурацкого шарфа я тебя заметил, представляешь? Просто шарф. Я хочу сказать тебе одну важную вещь, Тэхён.       Чонгука наглым образом прерывают. — Тэ, иди чего покажу, — Элизабет цокает каблуками своих ботфортов, натянутые по самую кромку короткой юбки, и подзывает меня к себе, кутаясь в пальто из искусственного меха, что едва-едва защищает от ледяного ветра, воющего со стороны пролива Гастино. — Не бойся, подойди.        Отпускаю руку Чонгука, обернувшись на него через плечо, кивнув головой. — На секунду, — сообщаю ему, дотрагиваясь до его кончиков пальцев, пока наши ладони расцепляются.        Щурюсь от встречного холода, подходя ближе к Элизабет, стоящей почти у самого края пирса. — Ты звала? — почти шёпотом произношу, но ветер доносит эхом мои слова до её ушей. — Гляди как красиво… Казалось бы только позавтракали, а уже закат. Солнце садится за горизонт в этих краях очень быстро, не успеешь даже глазом моргнуть, а уже темнота, — задумчиво говорит Элизабет. — Хотела тебя спросить, дорогой. Ты ведь не против вопросов о моём брате? — Ничуть. — Скажи, Тэхён, ты живёшь с нами уже неделю, домой пока не торопишься. Я имею привычку наблюдать за людьми, а Чонгук самый близкий мне человек. Я ему только счастья желаю, шаришь? — она вздыхает. — Значит ли это, что ты можешь остаться с нами насовсем? — Элизабет даже не смотрит на меня, лишь сигарету закуривает, прося меня протянуть зажигалку к её губам. — Думаю, что я мог бы остаться, но мы знаем друг друга совсем чуть-чуть. Иногда у меня такое чувство, что я Чонгука совсем не знаю. Мы спим раздельно, ни разу не целовались, держимся только за ручку, — исповедуюсь перед сестрой своего парня, находясь в этом статусе ровно два дня. — Держаться за ручку не всегда так плохо. Я смотрю на вас и понимаю, что сейчас Чонгук совершенно не такой, каким был, будучи в браке с бывшей женой, — она закуривает, перекидывая сигареты из одной руки в другую, чтобы отогревать заледеневшие пальцы. — Постой, что? — опешиваю, будто в землю врастаю. — С бывшей женой? — Ты не знал о том, что брат был в браке? — девушка поворачивает голову на меня совершенно апатично, без доли заинтересованности и удивления. — Так и думала. Пойми, я не хочу, чтобы тебе было больно в дальнейшем, а он бы никогда не признался, и в итоге ты бы разузнал об этом через другие источники. Да, Тэхён, Чонгук был женат, а ещё у меня есть племянник, он уже совсем взрослый, ты за это не переживай. Он тебе точно понравится. — Элизабет… — я блею, словно барашек, которого мама овца бросила на растерзание к волкам. — Я не думал, что у него есть семья. — У него, как минимум, есть я, — окурок тонкой сигареты летит за пирс, утопая в воде. — Но я хочу тебе сказать совсем другое. — Другое?.. — сахар в крови бурлит, превращаясь в топлёную карамель, мне кажется, что я упаду сейчас в обморок. Чонгук вовремя подбегает, ловя меня в свои объятия. — Что ты ему сказала, Элизабет?! — как из-под толщи воды слышу его грубый тон, направленный в адрес сестры. — Правду. Ту правду, на которую ты бы не осмелился, — за этот период времени Элизабет изучила перечень действий, помогающие снизить сахар. — Подай его сумку. — Зачем? — Чонгук, отчаявшись смотрит на меня. — Я тебе разве в чём-то насолил? Обязательно мне было портить жизнь? — Твой сын тебе испортил жизнь? Или я тебе испортила жизнь? Может быть, Тэхён тебе испортил жизнь?! Да что ты, блять, несёшь?! Ты никуда не денешься от своей семьи, лишь голову в песок прячешь, умник хренов! — в голове полутуман, но разъярённая Элизабет меня ободряет, распознаю в её речи долю правды, впредь так сильно не нервничая.        Ощущаю невесомый укол в живот, тонкая игла потихоньку проникает под кожу, запуская по шприцу исцеляющее вещество прямо в мою кровь. — Я в порядке, — уведомляю их обоих о своём самочувствии.        Брат и сестра прожигают друг друга ненавидящим взглядом, от чего мне становится в тысячу раз холоднее, чем было до этого, даже не спасает треклятый шарф. Мне дурно от мыслей о ребёнке Чонгука, о его бывшей жене и о том, что он это от меня скрывал раньше и скрывает до сих пор. В голове сплошные противоречия: «Смогу ли я принять чужого ребёнка от чужой женщины?». Кажется, ответ напрашивается сам с собой: только на самом деле, с ним я себя ощущаю невероятно легко и свободно. Нужно чуть больше времени, совсем немного, чтобы я понял чего действительно хочу от жизни. Нужно ли мне жертвовать всеми своими принципами ради этого человека.       Я думаю, что да. Думаю? Нет. Я уверен. — Я отведу Тэхёна домой. Нам предстоит разговор, Энхёк, — рык Чонгука разрезает завывание ветра и водяной стихии. В такие моменты его стоит бояться.        Энхёк? Кажется, я теперь знаю настоящее имя Элизабет. А это значит, что дела точно плохи.

Воспоминания последних двух месяцев.

      После откровенности со стороны Элизабет, брат с сестрой перестают разговаривать, ведя молчаливую холодную войну. Вот уж месяц пролетел с тех пор, как Чонгук вывалил мне всю правду о своём прошлом как на духу, не подозревая, что я давным-давно успокоился, приняв сей факт. — Хорошо, я рад, что у тебя есть сын, я уверен, что мы с ним поладим, — успокаивал я каждый день Чонгука, только-только завидев беспокойство в его глазах. — И вообще, я не давал тебе положительного ответа, что я останусь тут жить. — Почему? Тебе здесь плохо? — у Чонгука постоянно тряслись руки, когда мы разговаривали на тему расставания, пусть и кратковременного. — Мы можем купить другую квартиру или же дом, съехав от Элизабет, будем вместе жить. — Дело в другом, — помню, как отводил свой взгляд, пялясь в сторону, а он своими руками мою голову поворачивал к себе так, чтобы я смотрел ему в глаза. — Ты мне что-то хотел сказать, когда мы были на пирсе, но до сих пор молчишь. Я понимаю, что в тот момент Элизабет тебя отвлекла, но прошёл уже месяц. Целый месяц, а я так ничего от тебя и не услышал. Мы по-прежнему ходим за ручку, также ты меня будишь поцелуями в любые места, любые, Чонгук, но не в губы. Почему?        В тот момент я замечал в нём зарождающееся смятение, мне было жуть как интересно, что он мне на это скажет. Я нуждался в его поцелуях, как косатка в ледяных водах. И сейчас я был тем самым китом-убийцей, охотящимся за невинным тюленем на льдине. Но тот ли из нас тюлень? Мне действительно требовалась правда. — Я всё ещё помню наш разговор на метеостанции, но тщательно стараюсь забыть, раз за разом. Не получается, — Чонгук упирался мне своим лбом в мой лоб, шепча почти неслышно. — Ты просил тебя трахнуть, был беззащитным и несчастным, я не мог тобой воспользоваться, никогда не смог бы. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Неважно со мной или с кем-то. Сейчас я не хочу допустить ошибку. Мне нужно твоё доверие и любовь, хотя бы симпатия, но никак не ненависть и брезгливость. — Но я не испытываю к тебе брезгливости, Чон, — сказал я тогда, неся полную ответственность за правдивость своих слов. Лгать я в принципе не приучен. — Ты мне нравишься, очень нравишься. — Там, на пирсе, я хотел сказать тебе, что я в тебя влюблён, Ким, сильно влюблён, — Чонгук потрясывал меня за плечи, повторяя без остановки. — Влюблён, слышишь? Люблю тебя, люблю за скверный характер, за твой мат, за громкий храп и за то, что периодически нужно спасать тебе жизнь, когда ты перенервничаешь.        Я больше не мог себя сдерживать, первый мой поцелуй пришёлся ему в уголок губ, он даже отпрянул, взглянув на меня по-волчьи, но потом втянулся в процесс, переняв инициативу на себя. Наше дыхание переплеталось в единое целое, воздух в комнате набивался плотным звуком поцелуев. Я совсем не помнил, что происходило за окном его квартиры, шёл ли дождь или светило солнце, но единственное, что я запомнил — его губы, ложащиеся на мои так правильно, эстетично, вкусно. Я тоже был влюблён. Своим поцелуем я дал ему зелёный свет.        Совместно мы приняли решение поехать в Берген, чтобы продать мою квартиру. Цену на сайте по продаже недвижимости я выставил заранее, дабы покупатели начали собираться, присматриваться, благо, у меня интерьер был полностью отфотографирован на подобный случай. Самолёт должен вылететь из Джуно через несколько часов, Чонгук забронировал экстренный рейс за тройную стоимость, обусловив это тем, что нужно сделать всё как можно быстрее, пока есть возможность приобрести недвижимость на Аляске, пусть даже не в Джуно, а где-нибудь в Анкоридже. Чон категорически отказался переезжать в Берген, так как оттуда не ходят рейсы до Норфолка, что в США, где ежегодно происходит посадка на ледокол, что уплывает в путь до ледяных пустынь и океанских вод.        Прибыв в Берген, я провёл Чонгука по всем интересным местам, коих в городе почти нет. Пока Чон занимался показом квартиры потенциальным покупателям, я решился забежать к Тому, но когда пришёл… Там жили совсем другие люди. Девушка представилась Триной Йенсен, дочерью Тома, сообщив мне прискорбную новость. Том скончался от алкогольной интоксикации неделю назад, и был похоронен на главном кладбище. Чонгук поддержал мою идею навестить старого-нового друга, сопроводив меня до его могилы, координаты которой дала дочь Тома. — Знаешь, — я стоял у могилы человека, которого знал ровно сутки, но полностью перевернувшего мою жизнь, улучшив её, — если бы не его вера в меня и подстрекательство написать твоей сестре, возможно, я лежал бы рядом с ним. Или же валялся пьяным на пустынном пляже. — Спасибо тебе, Том, — обращался я уже к захоронению. — Ты сделал мою жизнь лучше.        Уходили с Чонгуком с кладбища в разбитых чувствах, он гладил меня по волосам, пытаясь успокоить, но я был спокоен и так лишь слегка подрагивал, когда пульс слишком сильно заходился, постепенно увеличиваясь.        Спустя четыре дня нам удалось продать квартиру, выручив сумму даже больше, чем я рассчитывал. Чонгук — истинный торгаш, сумевший провернуть сделку в угоду себе. Напоследок мне удалось сделать пакость соседке, покрасив её ручку двери коричневой краской, что крайне меня взбодрило вопреки всем событиям прошлых дней.        Вернувшись в Джуно, я положил деньги на свой банковский счёт в целях сбережения, и мы с Чонгуком начали присматривать недвижимость, желательно где-нибудь подальше от города, может быть, у самого берега пролива или в лесной глуши, что было бы очень неплохо. Элизабет, узнав об этой новости, чуть не сошла с ума, плача и стуча ногами. — Вам со мной плохо? Зачем переезжать?! Мы и так видимся редко, я же не высовываюсь из мастерской, ёп твою мать! Я не привыкла жить одна! — плакала сестра Чонгука, взмахивая руками от возмущения. — Я же с ума сойду! Это так не похоже на тебя, братец! — Успокойся, Элизабет! Мы тебя не бросаем и пока что никуда не переезжаем, только присматриваем варианты на будущее, — оправдывался Чонгук, попросив меня уйти в нашу комнату, дабы не слушать семейные разборки.        От переезда на время пришло отказаться, так как Элизабет стала нестабильна, с чем пришлось мириться всем и пытаться придерживать в «зелёной» зоне. Она сутками рисовала, не пускала никого в свою мастерскую, стала полностью для нас закрыта. Картину, что писала для меня, она мне всё же показала. Чонгук эту композицию не понял, свалив всё на то, что из него плохой анализатор и метафорист. На холсте было изображено звёздное небо, на нём звёзды сияли очень ярко, но вдалеке виднелась планета, до которой звёздный свет совсем не дотягивался. Посыл Элизабет и её картины я понял почти сразу, назвав произведение: «И звёздный свет сгорит, добравшись до земли». Эли позиционировала меня той землёй, а Чонгука — звёздным светом, что так тщательно и старательно пытается добраться до неизведанного, чужого и холодного. Но кто мог знать, что Чонгук не просто мелкая звёздочка, сияющая на небосводе, а то самое солнце, дарящее теплоту и свет всем объектам видимой вселенной.

Настоящее время.

bts & the neighbourhood — pied piper x daddy issues (slowed)

       В этот самый момент, пока я нахожусь в душевой, накрываемый водой, мне в голову лезут различные сюжеты, как сделать Чонгуку приятно. Возбуждаюсь от одной лишь мысли, что Чонгук, ничего не подозревая, спокойно отдыхая в нашей спальне, посапывает в такт стекающим каплям на стекле. Сюрприз не заставляет себя ждать, а вернее, моё животное желание, переполняющее до искр перед глазами. Элизабет сегодня уехала к подруге, а у меня созрел замечательный план по окончательному завоеванию сердца моего полярника.        Комната окутана тишиной, кромешным звуком спокойствия и запахом любимого человека. Подбираюсь на носочках к нашей постели, заползая под одеяло, дотрагиваясь специально до бедра Чонгука рукой. Он спит, почти не двигается во сне. Не пытаясь его разбудить, целую в скулу, проводя мокрый след до солёных ото сна губ. Слегка дёрнувшись, Чонгук приобнимает меня, перекидывая одну ногу мне через талию. Целую его настойчивее, раздвигая языком губы, он поддаётся мне навстречу, блуждая руками по моему телу там, куда только может достать. Прижимаюсь сильнее к его торсу, чуть ли не впечатываясь. Я и мечтать не мог, что такой мужчина будет моим, останется со мной, в моей жизни займёт лидирующее место. — Я тебя люблю, — шепчу ему в ухо, заставляя поёжиться. — Чувствуешь? — кладу его руку себе на грудь, прямо на стучащее сердце, вырывающееся из груди. — И я тебя люблю, северный мальчик, — глаза Чонгука закрыты, но я чувствую его руки, спускающиеся ниже, помогающие мне снять напряжение внутри, усмиряя бешеный пульс. — В моей жизни не было никого красивее тебя. — А ты в моей жизни первый человек, которого я полюбил, — напрягаюсь, пока два пальца входят в меня, но вовремя расслабляюсь, облегчая положение себе и Чонгуку. — Первый, Чон. И единственный.        Первый толчок достаточно ощутим, но достаточно нейтрален, это можно стерпеть. Дальнейшие толчки не имеют никакого значения, пока его пальцы скользят по моим бёдрам, плечам, ключицам, груди. Я стараюсь дышать исправно, но тщетно, я словно на беговой дорожке бегу, выплёскиваю всю энергию наружу. Мне так мало духоты в комнате, неистово не хватает обогревателя, что мог бы помочь согреть мои ледяные стопы, торчащие из-под одеяла. Я от Чонгука кайфую, выпускаю наружу свои страхи, окрыляясь словно бабочка, упархивающая на ветку дерева, чтобы сплести себе кокон. Внутренние изменения бьют по мне здоровенной кувалдой, от которой не могу увернуться, хватая удар за ударом, рассыпая чернильные следы по моей душе. Я действительно люблю его.        Мои глаза закрываются на финальном моменте, когда Чонгук выстанывает мне в ухо что-то неразборчивое, впиваясь в мои бёдра до белых отметин, мне ощутимо больно, но я молчу, понимая, что сейчас он на грани экстаза. Наш первый секс; наш первый доверительный акт; наш первый билет в бескрайнее плаванье новых ощущений.

🗺️

kuroiumi 黒い海 — windrush

Спустя пять месяцев.

       Чёрт, прошло уже так много времени, а мы по-прежнему никуда не переехали. Чонгук предложил отказаться от этой затеи, а деньги вложить в ремонт и прописать меня в его квартире. С Элизабет они помирились, вернувшись к тем тёплым отношениям, что были до меня, с ней было очень легко, она настоящий подарок. И однажды я даже отпустил Чонгука в гости к сыну на две недели, но лететь вместе с ним отказался по объективным причинам. Я откровенно боялся.        Дату отплыва ледокола назначили на двадцатое июня, что близилось к нам с немыслимой скоростью. Заранее начав скучать, я всеми способами пытался отговорить Чонгука от вахты, но тот шёл в категорический отказ, предпочитая зарабатывать деньги привычным способом, а не каким-нибудь работягой в шахтах, добывая руду или же грузчиком в супермаркете. Мне пришлось устроиться на федеральный канал, дабы заработать хоть какую-то копеечку. Благодаря моей внешности и умению грамотно доносить информацию, меня взяли работать ведущим канала погоды. На всех экранах телевизоров мелькало моё лицо, и я стал приобретать известность, пусть и небольшую, но меня даже узнавали на улицах.        Вчера Элизабет привела домой своего парня, обмолвившись, что теперь она переезжает жить к нему, не собираясь мешаться молодой семье строить любовь. Парня её мы видели не впервые, пару раз он являлся на порог, просунув в дверь букет цветов, что Чонгук у него в шутку принял. С тех пор этот парень больше не старался быть неожиданным. — Я переезжаю к Эрику. Марта поедет с нами, я ей купила новую переноску. Поможете погрузить картины и инструментарий в пикап? — Элизабет смотрела на нас, преисполненная надеждой на поддержку. — Ты не можешь подождать пока я уплыву? Тэхёну одному будет тяжело, — предлагал ей Чонгук, дабы не оставлять меня в привычном одиночестве. — Вдруг с ним что-то произойдёт? — Я буду его навещать каждые два дня, Чонгук, не переживай, я его не оставлю. Буду с ним постоянно, понимаешь? — девушка подошла ко мне, погладив по голове, и чмокнула в щёку накрашенными губами. — Люблю его также сильно, как и ты. — Хочу в это верить, малышка, — кажется, что Чонгук смягчился, притянув нас двоих к себе для объятий. — Плыви свободно во взрослую жизнь.        Так мы остались вдвоём в нашей квартире.

Июль. Дата отплыва.

       Собираю вещи ему в сумку и плачу, стараюсь заглушить свои слёзы в подушке, уткнувшись туда носом. Аккуратно складываю его нижнее бельё, чередуя с предметами гигиены. Подумываю порвать к чертям собачьим билеты, не пустить его, встать в дверях, только чтобы он не отталкивал, а понял меня. Мне страшно оставаться снова одному, на целый грёбаный год. Я без него задохнусь, как люди от бронхиальной астмы, только мой сахар забьётся в венах и артериях, спровоцировав мою смерть. Сейчас Чонгук ушёл за запасами еды до Норфолка, чтобы было что покушать, пока добирается туда на поезде, а там ледокол заберёт их в долгое плавание. Мне не хватает терпения совершенно, я буквально захлёбываюсь, не замечая как хлопает входная дверь, а руки Чонгука гладят меня по спине, прерывая мои хрипы. — Я не хочу тебя отпускать! — кричу во всё горло, сажая голос сильнее. — Умоляю, не уезжай! Возьми меня с собой. Я сдохну, клянусь, сдохну! — Хватит, солнышко, успокойся, давай, дыши, — Чонгук обнимает меня, притягивая к себе, потрясывая, что есть сил. — Это всего лишь на год. Мы с тобой обязательно увидимся. Я тебе напишу письмо, как буду на станции в Антарктиде, там же есть почтамт, помнишь? Ты сам там работал, знаешь лучше меня. Я обязательно напишу тебе и Элизабет, слышишь? Любимый? — Слышу, я всё слышу, — вырываюсь из его замка, поворачиваясь лицом. — Так не хочу тебя отпускать, мне ужасно жутко оставаться вновь одному, так я ещё и за тебя боюсь. Я помню историю о твоём отце, и как он почил, я не хочу, чтобы с тобой было также. Я не переживу этого. — Я не собираюсь умирать и тонуть. У нас современные технологии, позволяющие оставаться судну на плаву, — Чонгук повторяет каждый раз одно и то же, одно и то же. — И поэтому вы месяц ждали запасную часть для двигателя? — а я по-прежнему сомневаюсь в его словах. — Ты пойми, что я всю жизнь жил один, а сейчас мне нужно тебя отпустить… Добровольно отпустить в неизвестность, в ледяную стужу, в самый ад! — Устройся вновь на станцию, почему нет? — Чонгук смотрит непонимающе, в этом мы с ним совершенно разные. Такая жизнь для него, а я вот совсем её не выношу. — Так мы сможем увидеться, когда я тут приплыву для обмена данными. — Чтобы мучаться вдвойне? Спасибо, Чон, — я так злюсь, даже не на него, а на себя, что неосторожно влюбился в человека, которого я заклинаюсь ждать годами. Наверное, такова моя судьба. — Я никогда не покину тебя. И пусть мне придётся переплыть тысячу морей, застрять на сотне островов, я найду путь к тебе. Если уж нам удалось встретиться в Антарктиде, то я найду тебя везде. Ты веришь? — Верю, — но внутри сомнения разрывают на части, от этого чувства мне никогда не избавиться.

***

       Июль на дворе, а ветер будто пронизывает одежду, обнажая тело перед ледяной пустотой, а внутри будто тысячи точек холода. Мне холодно, я стою на вокзале, читая про себя молитву о спасении души любимого человека, согреться удаётся лишь мысленно. С трудом преодолеваю завесу переживаний, подталкиваемую ветром неожиданно и мягко. Стихает ветер к сумеркам, когда приближается поезд, что увезёт любовь моей жизни от меня очень-очень далеко. Краски кровавого заката, становясь теплее в оттенках, несут все заметнее печать неопределённого отдаления моего спокойствия. С покрытых сумраком небес ветер до меня доносит острый запах моторного масла, смазки рельс и сырости. Я пьянею от этого и от Чонгука, что сейчас рядом со мной, глядит безумно влюблёнными глазами, не хлопая ими даже. Мы договорились молчать, дабы не наговорить сейчас лишнего, я не сдержан в выражениях, потому агрессивно молчу, ловя рукавом пальто свои слёзы. Поезд приближается с характерным скрипом, а мы стоим на вокзале, у самого пути, целуясь и плача.       Если бы он издал хотя бы звук, хотя бы голос подал какой-нибудь фразой, вроде: «Я остаюсь с тобой». Если бы только попытался. Если бы взорвался каким-нибудь «Поехали со мной, я покупаю билеты!». Он молчит, и я молчу. Мы не можем произнести ни звука. Мои внутренности выворачиваются, цепляясь за острые куски льда, изрезав грудную клетку в мелкие лохмотья. Когда насупленное глупое молчание возрастает до катастрофичной отметки, объявляют посадку на поезд. И тут мне невыносимо становится дышать. Чонгук целует меня со всей любовью, как никогда не целовал крайние месяцы, а я врастаю в бетон, покрываясь шершавой извёсткой. Своими руками «сажаю» его в поезд и выхожу из вагона, вкалывая себе инсулин у всех на глазах.       И он снова уплывёт от меня куда-то далеко, на другой край света, где не будет связи и возможности поговорить. На целый год, но он клянётся мне и Элизабет написать письмо, когда вновь будет передавать информацию команде учёных на станции в Антарктиде.       На целый год, а может и вовсе навсегда. Ведь жизнь наша так скоротечна, смертельна и ведь даже звёздный свет сгорает, пытаясь добраться до земли. — Но я буду ждать тебя. Буду ждать вечно, если понадобится, моя полярная ночь.