Он убил его на луне

Намджун даже спустя неделю не может дозвониться до Юнги, не может достучаться и узнать все с первых уст, а не с личных догадок и подозрений. Намджун, как только начал подозревать Юнги, перестал верить своим личным убеждениям, потому что точно не переживет то, что, как оказывается, несколько лет общался с обманщиком и все ему доверял. Он, по традиции, заказывает себе кофе и обходит кабинеты сотрудников, чтобы проверить их успеваемость, подсказать что-то или, как это зачастую, наорать за тупость и лень. На удивление, все спокойно, аж даже немного непривычно. Намджун заходит в последний кабинет, чтобы наведать своего лучшего работника, который стремительно идет на повышение, и, может быть, спросить кое-что. Он знает, что тот знаком с Юнги и даже несколько раз видел их вместе или засекал, как они разговаривали по телефону. Негромко открывает дверь и приветствуется: — Здраствуй, Чимин,— тот снова в спокойствии и тишине раскладывал документы и ставил на них печати. Все как всегда, обычный нормальный работник,— как успехи, не сложно дается? — Пойдет,— они в доверительных отношениях и могут позволить общаться в неформальном тоне,— даже если и было бы сложно, то я уже привык,— пускает легкий смешок. — Я вот чего пришел,— Намджун подходит ближе к окну, где стоит фильтр с водой, наливает себе и прочищает горло,— если память мне не отказывает, то ты с Юнги общался или общаешься до сих пор. Чимин занервничал, но виду не подал. Его дело - вести себя непринужденно, спокойно, в каких-то случаях нейтрально и не поддаваться сомнительным вопросам, которые могут хоть как-то касаться их с Юнги и Шидоном дела. Он долго работал над собой и своей речью, чтобы ничего не казалось подозрительным, обдумывал слова и проговаривал дома вслух. В общем, теоретический опыт имеется. Хоть это и впервые на практике, Чимина это вовсе не пугает. — Давно с ним не общался,— спокойно продолжает закрывать шкафчики с документами,— может, месяца с два-три. Намджун облокачивается на подоконник и внимательно смотрит на Чимина: на его движения, мимику. Прикусывает губу и думает "ну не может так не вести", потому что он и вправду не выглядит тем, кто может быть хоть как-то причастен. Но, как известно, Намджун перестал верить своей интуиции, поэтому просто так не оставит парня в спокойствии. Первое время просто понаблюдает, потом уже что-то придумает и будет предпринимать. Сейчас еще рано. — Как увидишь, то дай знать.— Намджун пока что не собирается уходить, наблюдает. — Да, конечно,— будничным тоном соглашается, а потом поворачивается к начальнику и добивает свою невиновность вопросом:— А что случилось? — Дело есть одно к нему просто,— окидывает последний раз взглядом комнату и выходит, негромко закрывая дверь. Чимин оглядывается по сторонам и спокойно вздыхает. Открывает самый нижний шкафчик, где лежат важнейшие документы. Разглядывает, прикусывает губу и долго думает. Это очень рискованно, но ведь не зря он мучился несколько лет - он не имеет никакого права сейчас струсить, иначе упадет лицом в грязь не только перед собой, но и перед Юнги с Шидоном. Несмотря на то, что на Шидона ему плевать даже больше, нежели на Намджуна, обещание нужно сдерживать, иначе это и остальные сделки пойдут по пизде также, как и первая. Чимин перепроверяет все в последний раз и достает заветную бумажку, и только спустя такое долгое время он может это сделать - Намджун отвлечен, занят другими делами и его мозг полностью забит Чаном. Прошло лишь несколько дней с последней проверки всех документов и работодателей на честность, обыска их квартир. До следующей такой же аж двадцать семь дней, и Чимин точно постарается по максимуму использовать это время и ни в коем случае не облажаться. Делает ксерокопию документа, ставит новую печать и засовывает эту подделку на то же место. Да, отличия определенно есть и они видны, по крайней мере, Намджун точно их заметит со второй секунды, но это вполне достаточно для того, чтобы перестраховаться на первое время, пока документы не будут сильно рассматривать и проверять. Максимум на эту неделю - проверят лишь их наличие, а может и не будут, так как Пак Чимину тут все доверяют. Он, можно сказать, ветеран компании Намджуна и работает почти что наравне с ним на протяжении нескольких лет. Оригинал же кладет себе в сумку. Смотрит на время - еще сорок минут до окончания его рабочего дня. Через сорок минут он может свалить с документом на съемную квартиру и радоваться жизни. Совсем скоро он может сообщить Юнги, что все, вроде как, идет успешно на этот раз.

Юнги срочно нужно выходить на работу, и поэтому он думает над тем, что говорить Намджуну, как только они встретятся. Просто морозиться - слишком подозрительно, яро рассказывать то, как был занят все эти дни, что даже не мог ответить на звонок или предупредить - еще подозрительнее. Не сказать, что он вовсе в замешательстве, ему просто нужно время, чтобы подумать. Готовится к завтрашнему выходу, собирает все нужное, что забрал с собой домой, когда спешил. Звонит Чимину, узнает его дела, с спокойствием вздыхает, когда узнает о документе и о том, что Намджун, вроде как, не подозревает ничего. Сбросив вызов, все же решает, что нужно написать Намджуну. Долго думает о сообщении, его содержании, чтобы это было максимально нейтрально и не броско. Намджун до этого писал и спрашивал, как его самочувствие. Юнги разрывает от интереса, знает ли что-то лишнее Намджун? Подозревает ли? Или всё-таки не видел и не слышал ничего? В этом нужно разобраться как можно быстрее и сваливать. Как можно раньше. Юнги решает давить на самое больное: min.yg: как чан? я звонил медсестре, но она не отвечает. Он знает, что как только Намджун увидит это сладкое имя, то в его голове все затуманится, потому что Чан - именно то, о чем думает мужчина последнее время. Кажется, он готов сделать все, чтобы увидит его здоровым, стоящим на ногах. В этом Юнги не узнает Намджуна, впервые он видит, что кто-то смог растопить его, при том совсем не стараясь. Ему вот, чтобы завоевать Чимина, долго пришлось бегать. И только совместный план смог их сблизить так, как хотел бы Юнги. Он, честно признаться, не хотел сразу встревать в это все: ему не нужны чужие деньги, ему было больно калечить Чана, ему полностью все равно на какого-то Шидона. Юнги хотел бы жить спокойно и не просыпаться в ночных кошмарах, думая, что прям сейчас Намджун с пистолетом стоит под его дверью и сечёт. Он пошел на все ради Чимина. Он хотел быть рядом с ним. Несомненно, он рад, что они вместе. Но цена и путь внушительны. Иногда он боится, что Чимин сразу бросит его, как только все получится, или наоборот, провалиться. Может, Юнги вовсе ему неинтересен. Такая мысль приводить его в ужас. Конечно, перед Чимином и Шидоном он такой деловой, сразу начинает выдавать, какой Намджун доверчивый и слепой. Но на самом деле ему вовсе все равно, его мысли о другом человеке. Он не жалеет Кима, но и не желает ему всего самого худшего. Ему просто безразлично. Может быть, совсем немного щипет сердце о том, что доставил столько проблем и даже искалечил человека, который Намджуну стал дорогим. Ведь впервые в жизни он чувствует что-то к кому-то. А Юнги взял и все испортил в какой-то момент. Да, ему все таки немного больно смотреть, как Намджун убивается и съедает себя за то, что не уберёг младшего. Но ведь это не его вина. Это все Юнги и его затуманенный мозг. Это все он под влиянием. Несмотря на свое осознание, Юнги не готов отступать, нужно закончить начатое, доделать, забирать Чимина и уезжать отсюда. Как бы сложно ни было, нужно продолжать. Намджун пока что ничего не отвечает. Наверное, отдыхает или, наоборот, работает. Юнги в курсе, насколько тот офисный червь. Всем головы посворачивает за работу и дело свое. Остаётся дождаться следующего дня и что-то предпринимать.

***

У Намджуна, к сожалению, не получается сегодня попасть в больницу, потому что и так последнее время на работе он частично, как физически: приходит позже, уходит раньше, иногда засыпает прям за рабочим столом у себя в офисе. Так и морально: постоянно летает в мыслях, сидит с затуманенной головой и никак не может сосредоточится на черных буквах в документах - те плывут в глазах. Поэтому сегодня решает полностью себя оградить от посторонних мыслей, даже о Чане, потому что он причина каждодневных запинаний Намджуна. Не сказать, что это помогает ему полностью, потому что Чана выкинуть с головы практически невозможно. Интересно, о чем он сам думает сейчас? Ему легче? Намджун в голове отмечает себе, чтобы позвонить медсестре, которая оставила ему номер, и спросить. А сейчас работа. Никаких мыслей. А Юнги спокойно вздыхает, когда понимает, что Намджун не явится сегодня в больнице, потому что неловкую встречу можно отложить ещё минимум на день. Он-то придумал несколько примитивных ответов, но вот реализовать это куда волнительнее, нежели описать у себя в голове и радоваться потом счастливому исходу. Решает, что для надёжности нужно найти общий язык сразу с Чаном, а тот уже повлияет на Намджуна. Им же так легко манипулировать. Не спеша идёт к его палате, от чего-то волнуется, когда открывает дверь и заходит. Он в курсе, что тот пришел в сознание несколько дней назад - от этого только страшнее. Наверняка старший будет бегать к нему теперь в несколько раз чаще. Кидает приятный взгляд на парня, тот не улыбается в ответ. Чан осторожен, он ведь помнит слова Намджуна, хоть и не совсем понимает их смысл. — Рад, что все налаживается,— первым отзывается Юнги. И это частично правда. Хоть его намерения ужасны, но он действительно рад, что Чану намного лучше.— Намджун приходил уже? Чан недоверчиво смотрит и прям сейчас на его губах появляется совсем лёгкая, неловкая улыбка, возможно, он улыбается своим приятным мыслям о мужчине. — Вчера был тут. — И как? — Что как? Юнги слегка убивается, когда видит чужую неловкость. — Он очень печется о тебе, наверняка был в шоке,— признается Юнги за Намджуна,— возможно, он не говорил тебе этого, но ты ему нравишься. У Юнги немного сердце щипет. Чан такой маленький, невинный, светится от этих слов, как самая яркая звезда среди ночного неба, его хочется защитить - и Намджун этим занимается. Защищает, подставляет свою спину, чтобы никакая тварь не навредила снова юноше. И в данный момент самая настоящая тварь это Юнги. Больно осознавать, что ты чуть не сломал чужую жизнь ради своего блага. Но биться в истериках о сожалении уже поздно, очень поздно. Все давно сделано, остаётся лишь несколько злостных пунктов, которые решают все. — Мы говорили,— все, что Чан может позволить себе сказать. Не хочет трепаться, потому что все ещё не доверяет. Хоть и Юнги вовсе не выглядеть подозрительным, на вид его улыбка и намерения добрые. — И все? — И все. — Это странно, но я думаю, что он ещё откроется. А Юнги действительно хочется его развеселить, хоть немного загладить вину, которая скребёт в сердце и не даёт покоя уже несколько дней, даже спать не даёт. Он пытается не подавать виду, что прям сейчас в его сумке, которая у него на плечах, находится документ, на котором держится все дело Намджуна. Понимая это, сложно смотреть на Чана и втираться ему в доверие, заявляя, какой он хороший, и как ему можно доверять. Его немного мутит, голова будто затуманивается. Хочется прям сейчас все выбросить и вернутся к нормальной жизни, только вот уже поздно, уже нельзя. — Пожалуйста, передай Намджуну, что все будет хорошо, и он со всем справится,— последнее, что говорит Юнги перед тем, как уйти и громко закрыть дверь. Глухой шум разносится по всей палате, больно бьёт по ушам Чана, который ничего не может понять. Абсолютно ничего. На него давят со всех сторон, он стоит между двух огней. Первый огонь - Намджун, который заверяет, что Юнги тот самый человек, из-за которого он находится сейчас в больнице, из-за которого чуть не умер. Но разве мог бы он так чисто смотреть ему в глаза прям сейчас? Второй огонь и есть Юнги, с которым Чану предстоит видится каждый день, потому что он его медбрат. Если покалечил один раз, то, скорее всего, не остановится? У него же в целях добить Чана до конца?.. . От этих мыслей ужасно. Жаль, что Юнги так и не слышит вопрос Чана: — Справится с чем..? У Намджуна наверняка огромные проблемы. Скорее всего, из-за Чана. От этого очень больно, потому что он ничего не делал, а доставил столько проблем одному человеку, которому явно не безразлично на него. Юнги же сам сказал, что он, Чан, нравится Намджуну. Слезы бегут по щеках, а в груди жжёт настолько сильно, что сердцебиение учащается в раза четыре. Он не может управлять своими мыслями, потому что в голову навязчиво лезут эти слова: «я не хочу, чтобы наша любовь оборвалась моей смертью». Что, если Юнги своим «скажи Намджуну, что он со всем справится» намекает, что Намджун справится со своими чувствами после того, как Чана не станет? Переживет это, подавит в себе. Глупо вот так лежать и загадывать, но в этом и есть весь Чан. Он никогда ничего не усложнял до этого момента. Хочется уберечь. Только не знает, кого больше. Себя уберечь нужно или Намджуна? Или обоих? Или никого не нужно оберегать, потому что уже поздно?

***

Юнги слышит уведомление. И боится. Очень. Он придумал то, что должен сказать в оправдание, но все равно очень боится. Прямо сейчас в его руках все та же сумка, с тем же документом. kim.nj: я не ходил к нему сегодня. Юнги сразу начинает все усложнять, как только видит точку в конце сообщения. Да, это глупо. Но это выглядит так, будто все уже разрушено. Стоит ли говорить Намджуну о состоянии Чана? Стоит ли писать? Это будет выглядеть буднично и дружно или притянуто за уши? min.yg: сегодня вышел на работу чан в порядке, спрашивал о тебе Юнги не знает, биться в истерике или нет. Это звучит вовсе не в его стиле, это звучит так подозрительно и неестественно. На самом деле, он просто накручивает себя. Юнги не может справиться с собой и своим навязчивым волнением, не может его утихомирить, как бы не пытался. Умывание холодной водой тоже не помогает, единственным вариантом осталось только лечь на пол и смотреть в потолок. Так Юнги и сделал. Холод в спину помогает расслабиться, но не настолько, чтобы его попустило. Пытается подумать о Чимине. О том, какой он красивый, какой страстный, желаемый. О том, на что ему пришлось пойти, чтобы получить его... И вот снова, все сводится лишь к одному. Кажется, это тупик, который нельзя оминуть, пройти его, переехать. Переползти. Берется руками за голову, смотрит в темноту, создаваемую ладонями, и почти плачет. Он превратился в монстра. Им правит уже не он сам. Только почему это осознание пришло так поздно, когда уже ничего нельзя изменить? Хочется бежать прям сейчас, совсем не имея ничего. Без Чана, без денег Намджуна. Потратив весь труд впустую, но зато с чистой совестью. Но ведь он не может подвести других. Катается по полу от боли, в душе скребёт. «Я превратился в монстра» повторяет он каждые несколько секунд, будто напоминая самому себе, какой он мерзкий человек. Что не достоин и доли того, что имеет Намджун. Даже доли того, что имеет Чан, несмотря на то, что у того вовсе ничего нет. Лучше не иметь ничего, нежели иметь, но таким путем как Юнги. Я должен был бороться со злом, а не примыкать к нему. Не должен был идти на поводу у него. Лучшая тактика - бездействовать. Хочется, чтобы Намджун ещё насладился теми моментами, пока все хорошо. Пока Чан на месте и что с ним все относительно в порядке. Пока документ у Юнги. Он будет сидеть в своей норе до последнего, пока его отсюда не достанут и не заставят действовать. Пока Чимин его из-под земли не достанет и не начнет с него все вытрушивать. Юнги успешно начинает свое самоуничтожение.

***

У Намджуна начинается мандраж. Он снова думает о своих чувствах. Смотрит на стащенную с чужой квартиры картину Чана и... улыбается. Ему впервые приятно к себе такое внимание. Ещё больше радуется сообщению Юнги, где тот написал, что Чану лучше. Он не отвечает, потому что его мысли заняты совсем другим. Он сидит на крыше своего дома, тут звёзды видны куда отчётливее, нежели со стеклянной глыбы у него на потолке. Вспоминает первый день, когда только увидел Чана - именно тогда все и началось. Все переживания, обдуманные и не очень действия, но жалеть уже не о чем. Что имеем, то имеем. Намджун не может дать оценку событиям на сегодняшний день, с одной стороны, все не так плохо, как могло оказаться, с другой, ведь могло бы и вовсе этого не быть? Он резко прекращает об этому думать, лишь проводит пальцем по застывшему маслу, где так ровно нарисованы его глаза, щеки, губы... Про них Намджун тоже думает долго, но обещает ничего не предпринимать, пока Чан не станет на ноги. — Обещаю, что все будет хорошо,— говорит Намджун самому себе. В кого он превратился? Во влюбленного человека, не более. Ладно, во влюблённого человека, который не совсем умеет контролировать свои эмоции, потому что для него это впервые. Не более. Ему хочется поговорить с младшем, ещё лучше забрать к себе, уберечь. Возможно, он даёт себе лишь надежды на их будущее, но ведь не может быть такого, чтобы Чану было все равно на него? Его встревоженный взгляд, дрожь от касания - может ли это считать каким-то маячком чувств? Намджун хочет на это надеяться, по крайней мере. Он верит в их будущее, несмотря на все преграды. Ведь они созданы для того, чтобы их проходить, а не уничтожать себя и бездействовать. Такова философия Намджуна. Если бы он не придерживался, то со стопроцентной вероятностью не имел всего того, что имеет сейчас. Это достигнуто упорством, силами и страхом. Можно сказать, что сейчас он проходит через тоже самое. Так же боится и так же прикладывает очень много усилий для достижения свой цели. Если получилось первый раз, то второй же тоже должно все пройти успешно. Он не надеется, он знает. Он уверенный в себе человек. — Да, здравствуйте,— берет звонящий телефон и отвечает. Медсестра звонит, видимо, что-то очень важное по поводу Чана. Надеется, что позитивные новости. — Доброй ночи..— слышит он не женский голос. А тот уж до боли знакомый, тонкий и болью налитый голос. Голос его человека. Намджун от неожиданности встаёт, оставляя картину на полу, и пытается осознать: — Чан? — Я... Младший говорит тихо, будто боится чего-то или боится разбудить других пациентов в больнице. Намджун помнит, что в здании очень тонкие стены, и тогда ему приходилось ходить почти на цыпочках, когда уходил с его палаты посреди ночи. — Ко мне недавно приходила Лина,— слыша непонимание Намджуна, поспешно объясняет,— это медсестра. Мы с ней немного разговаривали, она меня подбадривала. Потом сказала, что я слишком грустный, поэтому набрала тебя и дала мне трубку, а сама вышла с палаты. Мило. Нужно будет потом отблагодарить Лину. — Она хорошая. — Да,— вздыхает Чан,— Вы даже не заметили, как я к Вам обратился. — Как?— Намджун действительно не понимает. — В неформальном тоне,— для него это очень волнительно. — А, пустяки...— Намджун чему-то улыбается, наверное, как всегда своими мыслям, но в этот раз приятным,— Обращайся, как тебе удобно. — Уверены? — Да,— соглашается, но потом ещё решает пошутить,— после твоих картин мне хочется что угодно тебе позволить. Чан молчит. Скорее всего, ему очень неловко. Намджун - второй человек после отца, кто хоть как-то комментирует его работы. Только если отец на них плевался ядом и говорил, что это самое отвратительное, что он когда-либо видел, то Намджун... Восхищен. — Мне неловко, что Вы их увидели,— все же формальный тон для него привычнее. Ему нужно время,— потому что, скорее всего, Вы догадываетесь, почему я их рисовал. Намджуну приходится немного помолчать, чтобы подумать. На этот счёт у него много мыслей, в особенности навязчивых. Но одно предположение все же куда-то естественнее другие: — Ты имеешь ввиду, твои чувства ко мне? — Вы догадались. Тишина. Это нельзя назвать минутой молчания, потому что молчат они куда дольше. Может, минут пять, а может и все двадцать. Они не считают время, зачем? Они слушают ровное, но местами сбитое, дыхание друг друга. Чан дышит хрипло, Намджун понимает, что у того все ещё проблемы с лёгкими. Он дышит то не лучше... Часто глотает воздух, потому что переживает. Но и это слово точно не описывает его состояние: оно встревоженное, слегка поникшее, но несмотря на это, приятное. Слегка щипет в сердце, что хочется каждый раз вздрагивать. Время летит быстро. Непозволительно быстро. Намджун смотрит в телефон, где написано, что звонок длится двадцать восемь минут, из которых они разговаривали от силы минут пять. Решает нарушить это неловкое молчание: — Я ни в коем случае не отталкиваю тебя,— признается он впервые не только себе, а и самому Чану,— лишь скажу, что я чувствую тоже самое, что и ты. Слышно лишь лёгкий визг Чана с динамика, больше ничего сказать не может. — Правда... Рисовать не умею, уж прости за это,— улыбается Намджун, когда говорит. Ему хочется хоть немного поднять настроение грустному Чану - уж слишком тот распереживался. — А это и не обязательно. Вы и так... Классный. — Знаешь, мне бы сейчас очень хотелось тебя помучить и расспросить, чем я мог тебе понравится, но боюсь, что снова сознание потеряешь - только теперь от приятного,— сердце отзывается в груди, когда на другой стороне слышит тихий смех Чана,— потому что я злой кактус, которого все обычно недолюбливают, а тут ты... целые картины мне посвятил. Не может не льстить. — Вы сам по себе человек, которого хочется уважать. Я часто поглядывал за Вами, когда на крышу ходил, признаться честно,— улыбается, несмотря на боль в ребрах,— сложно найти человека, которому вы бы не понравились. А вот чем я мог... Понятия не имею, у меня нет абсолютно ничего. — Это не важно, что ты имеешь или нет. Ты просто приятный человек, мне комфортно с тобой,— он ложится спиной на холодный пол, и это вовсе не волнует его. Его глаза бегают по звёздам, большим и маленьким, ярким и не очень. Хочется Чана рядом с собой, а не вот это вот всё...— Когда-то ты поймёшь, что я в тебе нашел. На это время нужно. Чан лишь тихо соглашается, он слишком впечатлен, чтобы что-то говорить. Намджун это понимает и поэтому не жмёт на него. Для него в первую очередь важны его чувства, а на свои он лишь тихо вздыхает и дальше слушает через динамик чужое умеренное дыхание. Главное на крыше под него не уснуть.

***

— Ты долбоёб, да?— Чимин в ярости орет на Юнги через динамик телефона,— Пожалуйста, скажи, что ты им лишь притворяешься. — К сожалению, нет. Если бы я был долбоебом, то жилось порядком проще. — Юнги,— серьезно повторяет Чимин,— ты не можешь просто так взять и перестать. Ты думал обо мне? — В том то и главная, блять, проблема, что только о тебе я и думаю. — Что ты имеешь ввиду? — То, что только ради тебя я пошел на все это, а сейчас все проблемы упали только на меня, а ты сидишь ровно на жопе и радуешься жизни. — И ты не смеешь меня в этом винить, ты сам на это пошел. Не только пошел, но и половину плана придумал, к тому же, делал ты все почти сам,— подстрекает, видимо, ему действительно плевать на чужие чувства,— ты сам знал, на что идёшь. Это фраза убила Юнги. И Чимин несомненно прав, ведь Юнги никто не заставлял и не тянул за ноги делать грязную работу. Он сам, на поводу своих чувств к Чимину, пошел делать мерзкие дела, лишь бы получить желаемое. Желаемое ему, но навредить другим. Как же мерзко. От самого себя мерзко. — Ты это, вытрушивай всю эту дурь с головы,— гордо заявляет Чимин,— и продолжаем. Ты в волонтеров не записывался, ок? — Та ни-ху-я не ок, Чимин,— по слогам орет Юнги, и второй слышит, как он бьет кулаком по столу,— как ты это не понимаешь?! — И ты сейчас хочешь пойти и все ему рассказать?,— серьезно спрашивает, на что Юнги ничего не отвечает, молчит,— ну так давай, беги! Подстилка ты самая нас-то-я-ща-я. Только и умеешь, что делать гадости, а потом уже сожалеть и винить в этом других. Ты думаешь, что я сейчас приду и поглажу тебя по голове? Нет. Если тебя что-то не устраивает, документ мне в руки и не говори хуйни. Запомни, мне с этого момента плевать. Абсолютно. Юнги молчит, но Чимин продолжает: — Ты же таким смелым был, а что сейчас? Первым рвался делать все, а сейч... — Закрой рот. — Еще раз повтори, прослушал. Больно, будто проехались по сердце не словами, а ножом, острым таким, как самое настоящее лезвие. — Забудь все, что я говорил. Я не ухожу,— у него нет выбора. Им правит все еще не он, а демон внутри него. Он больше не выдержит одинокой жизни, как это было до того, как он встретил Чимина. Пускай и так, но они все еще будут вместе. Пускай таким путем, но он не будет один со своими проблемами. Потому что теперь это их общие проблемы. — Так бы и сразу, любовь моя,— это обращение режет слух, заставляет щурится, как будто второй раз лезвием по сердце провели,— больше не надумывай, хорошо? Юнги тихо соглашается и отбивается. Кидает телефон и падает сам на пол, падает в отчаянии. Хочется биться головой об холодный паркет, но это точно не поможет придти в себя, только усугубит ситуацию. Потому что не хочет лежать в одной палате с Чаном с разбитой головой. Ведь придется смотреть ему в глаза. Он никогда не чувствовал себя так подавлено, настолько мразью. И если у него все настолько плохо, то может Намджуну и Чану будет лучше? Обещает себе, что точно что-то придумает. Ему не будет уже никакой радости от полученных денег и переезда. Если он это все получит, то съест себя ещё больше. Никогда не простит себя. Таким не дано прощения.

***

Звонок оборвался ещё полчаса назад, но Намджун все ещё лежит на холодной крыше и глупо улыбается себе, морща слегка лицо. Все ещё думает о Чане и его влюбленности. Держит руку возле сердца и обещает, что младший точно когда-то побывает в его доме. И он улыбался этому ещё больше, если бы знал, что за несколько километров от него Чан, лежащий в палате, мечтает абсолютно о том же.