Он убил его на луне

When I wake up, I'm afraid Somebody else might take my place The Neighbourhood - afraid

Намджун путается в документах, а его телефон названивает каждые несколько минут: Юнги звонит. Правда, сам Намджун об этом не в курсе, потому что не заглядывал в экран и не видел имени звонящего. Просто не хочется и все: тратить последнюю энергию на перемещение, когда его и так окружают около сотни нужных ему бумаг. Лишь злится на то, что одной из них не хватает, но разберется с этим он тоже позже. Сотрудники один за вторым заходят с какими-то своими личными вопросами, кто-то с важными, кто-то - с пустяками. Намджун кидает взгляд на уже давно остывший чай, который стоит на подоконнике несколько часов точно, если не полдня. Пофиг: это не столь важно сейчас, потому в кабинет врывается Чимин, крепко сжимая в руке бумаги, столь знакомые Намджуну по оформление. Только не это, думает Намджун. — Здравствуйте,— уж слишком непривычно вежливо приветствуется,— я к Вам по делу,— выглядит он крайне серьезным. И кладет на стол, прям перед лицом самого Намджуна, две бумаги: оригинал и копию, от вида которых директор тяжело вздыхает и откидывается спиной на стул, чтобы детальнее разглядеть лицо Чимина, прочитать по выражению и эмоциям, но тот, на удивление, выглядит крайне безразличным, будто кинул перед ним кусок туалетной бумаги, а не это. — И что это?— звучит больше как требовательное утверждение, а не вопрос. — Вы и сами все видите, мистер Ким. — Но сейчас мне хочется сделать вид, что я ослеп,— усмешка получается горькой, с болью,— Чимин, пойми. Я не собираюсь тебя увольнять и причин твоего заявления тоже не вижу. Чимин садится на стул - тот, который рядом со столом, предназначен для гостей - и так же требовательно смотрит в ответ, на миг ощущает себя на ринге, в котором ему нужно победить и обессилить врага - в данный момент Намджуна. — Почему это? — Ты мой лучший работник. — Когда я подписывал документы о принятии на работу, там не было пункта «работать тут до конца жизни». Намджун тяжело вздыхает, напрягая горло. Смотрит на Чимина спокойно, но в то же время с непониманием. — Просто скажи, что не так,— подсовывает бумаги об увольнении обратно к Чимину,— у нас в компании прекрасные условия работы, поэтому я не вижу причин увольняться. — Я переезжаю – вот Вам и причина. — Тогда мне нужно знать, куда. — Вам не нужно этого знать. Со злом нужно бороться, а не примыкать к нему, поэтому Намджун решает, что в этой ситуации он бессилен. Чимин до жути упертый, с ним невозможно спорить, потому что тот до конца будет отстаивать свою точку зрения, даже если не прав. Взять бумаги в руки и перечитать их детальнее сложно, но Намджун справляется. Некоторые пункты его смущают: — Ты уезжаешь уже завтра? — Верно. — По всем правилам, человек должен проработать ещё две недели после заявления, но в нашей компании – неделю, потому что я не люблю сильно задерживать людей. И ты даже это условие нарушаешь. — Это слишком срочно. — И так же странно. Если было бы срочно, ты заранее пришел и поставил бы меня в известность,— требовательно смотрит,— ну же, Чимин. Что у тебя случилось? — Вам не обязательно вдаваться в подробности – у вас и без меня огромное количество хлопот. Да, всё-таки это бессмысленно.

***

Юнги хочется настучать себе по голове, и желательно чем-то предельно тяжёлым, чтобы откинуться, и его не нашли ни Намджун, ни Чимин. Чтобы не расспрашивали, что творится у него в голове. Или контрольный вопрос Чимина, который будет как-то так: «Почему тебя вдруг добро взяло? Ты ведь самая мразотная мразь из нас». «Ты ведь понимаешь, что подставляешь не только себя, но и нас? Только тебе влетит больше всех». «Как думаешь, кто на тебя обиделся бы больше? Чан или Намджун?» Ну и главный: «И ты сбежишь просто так, ничего не сказав и не сделав?» Да, он сбежит просто так. К огромному счастью, вчера эти вопросы с уст Чимина не прозвучали. Прошлым вечером они сидели у Юнги дома и разговаривали по душам, Чимин не такая мразь и согласился выслушать его. Правда, с самого начала это получалось больше как дебаты, нежели спокойный разговор двух взрослых людей. Лишь спустя сорок минут до них дошло, что так ничего не решить, абсолютно ничего. Чимин, честно, пытался понять Юнги, пытался поставить себя на его место, даже на уступки шел: — Чана оставляем в покое,— все, к чему у них получилось прийти за полтора часа, аргументируя тем, что мальчишка и так всего натерпелся. Юнги, лёжа на плече Чимина, рассказывает ему все, что чувствует. Эти речи больше похожи на неосознанный лепет больного человека, но и предполагать нельзя, что с Юнги точно все в порядке. Парень последние несколько дней глаз сомкнуть не может, крутиться на постели в поисках удачной позы для сна, а позже с грустью вздыхает, встаёт и идёт на кухню. Там и проводит вечера последней недели. Бездействует, как говорится. — Так что делаем, говоришь? — Я кажется, ясно дал понять, что не буду делать шаги назад,— Чимин говорит с лёгкой злостью, но его действия показывают обратное: держит руку Юнги в своей и поглаживает костяшки большим пальцем. Ему не безразличны его чувства, хоть по его виду этого и не скажешь,— я не хочу перечёркивать то, к чему шел больше года. — А я хочу. — С Шидоном сговорились? — Не понял. — Он где-то тоже пропал, ничего о нем не слышно,— слегка усмехается, но это больше похоже на звук безысходности,— надеюсь, не сдох там окончательно. — Получается, все на себя только делить будешь?— Юнги уже представляет, сколько денег Чимин отсыпет себе после этого всего. Он то готов отказаться от всего. От денег, от доверия Намджуна, которое и так находится под сомнением, от работы, даже от дома, если понадобится. Лишь бы его оставили в спокойствии. Он внутренне убедил себя в том, что ему абсолютно ничего не нужно, и от мысли, что год он потратил впустую, живётся легче, нежели от той, что он поимеет выгоды на ужасных вещах, будет жить в счастье с любимым человеком в то время, когда другим двоим сломал жизнь. Возможно, даже сломал их общее будущее. — Конечно,— томно вздыхает Чимин,— а ты дальше дружи с этими прекрасными людьми,— делает акцент, чтобы снова задеть Юнги. — Я не собираюсь с ними больше общаться, я просто хочу исчезнуть с их жизни,— незаметно для Чимина заводит руку за его спину и слегка дёргает одеяло, чтобы посмотреть на сумку, лежащую на диване: да, документ все ещё в ней. — Знаешь, так будет странно, что сразу два человека из его окружения исчезнут после того, как он потеряет все, что имеет,— драматичности этим словам не занимать,— как думаешь, на кого он подумает в первую очередь: на меня: лучшего работника его компании, который ни разу за несколько лет работы не прокололся ни на чём. Или на тебя: единственного знакомого, который мог сливать всю информацию, которую только знает, всем «нужным людям». — На тебя, конечно. Чимин удивился такому ответу. Настолько, что не замечает то, как Юнги подтаскивает одеяло, на котором лежит сумка, к себе, но дальше ничего не делает. Лишь ждёт подходящий момент. —Почему это? — У тебя доступ ко всем бумагам или у меня? — Возможно, ты прав, но учти то, что Намджун мыслит не так, как мы. Он думает глубже, смакуя все детали. — Это ничего не меняет,— отрезает Юнги. — Меняет,— так же грубо отлетают слова от Чимина. — Если бы ты сейчас не гладил меня по руке, я бы подумал, что ты ненавидишь меня. — Я и так ненавижу тебя,— убирает руку с чужой,— ты испортил все мои планы. Теперь мне вообще страшно за все, что ты можешь наговорить остальным. Юнги обидно. Очень. Это вообще не то, чего хотелось с самого начала. Это не то, ради чего он пахал год. — Я попросту не смогу ничего сказать и сделать против тебя, потому что замешан больше всех,— на свой страх и риск накрывает за спиной Чимина сумку одеялом, чтобы ее не было видно, заглушает звук своим громким голосом,— ты, кстати, хотел при мне позвонить Шидону. — Да, точно,— с хрустим в коленях поднимается и уходит в соседнюю комнату. It's time to start, проговаривает внутри себя Юнги, схватывает одну несчастную бумажку и несётся к коридору, даже не церемониться быть потише, сметает почти все на своем пути, громко хлопая дверью. И вот сейчас, в глубокую ночь, он сидит у себя дома со всеми закрытыми дверями и окнами, ждёт своей «смерти» целые сутки, но Чимин так и не действует: не приезжает И это бездействие для Юнги является победой. Главное скорее вернуть документ на место. Точнее, план у него есть получше. Несколько дней он мучил не только себя, но и главврача их больницы. Получал многочисленные отказы и угрозы, что, якобы, его уволят, если об этом узнает кто-то из посторонних. — Намджун,— звонит Юнги сам впервые за очень долгое время. Кажется, Намджун на другой стороне провода онемел от его тихого голоса,— я договорился: Чана могут на несколько дней отпустить на больничный отдых, потому что его организм очень измученный. Намджун молчит несколько десятков секунд, слышно лишь его тихое дыхание в сам динамик, но, совсем не удивительно, это больше похоже на шум плохой связи. Его просьба действительно нарушала всевозможные правила, и это можно приравнять к тому, что пациент сбежал сам, но Юнги готов брать ответственность за все, что произойдёт с ним за пределами больницы. За пределами этих белых и мрачных стен, не дающих ни ему, ни Чану, ни Намджуну покоя. — Но он не пойдет домой. Резко, будто отрезав. И ни слова про подозрительность Юнги. — Верно, он пойдет к тебе,— Юнги прекрасно понимает, что от такого старший не откажется. Он не умеет читать чужие мысли, но по светящимся грустью глазам Намджун сразу видно, что тот не против узнать Чана получше и показать, что хорошая жизнь существует. — Ты уверен?— недоумение. — Ты ведь хотел этого,— этот разговор для Юнги действительно оказывается слишком стрессовым, поэтому ему приходится выпить стакан холодной воды. Поставил на стол так громко, что, кажется, даже Намджун услышал его волнение. — Хочу до сих пор,— речь получается грустной,— но безопасно ли это для Чана? Однозначно, несмотря на все нарушаемые правила, ему нужен моральных отдых. Чан должен увидеть что-то ещё, помимо белых стен и надоедливых, сильно ворчащих и недовольных своей жизнью, врачей. — Вполне,— слыша тихое согласие Намджуна через динамик, добавляет:— я отвезу к тебе его завтра, только скажи время, когда ты приходишь с работы. Ответ Намджуна долго не поступает: думает. Юнги уже весь взбудоражен и, кажется, сейчас сквозь пол провалится от волнения. Он не боялся так сильно, даже когда сбегал от Чимина с документом. Атмосфера бьет по голове, а тикающие сзади него часы - по ушам. — Нет,— первый удар по сердцу,— я не доверю его тебе. Скорее всего, Намджун догадывается, но не знает точно. Ноги Юнги будто в землю просачиваются, прям в холодный линолеум, заставляя отказывать функционировать и другие части тела. Но он держится, правда, он старается, держать ровно голос получается, хоть и сложно, хоть и жжет все так сильно, будто самого Юнги в кислоту окунули. — Тогд... — Тогда я заберу его сам,— громко сглатывает, для Намджуна этот разговор тоже безумно сложный,— подъеду к восьми вечера. Ни одного лишнего слова, строгий тон, грубое повествование. И недоверие. Юнги не намерен обижаться, потому что он и сам себе не доверяет. Он же монстр. Стены в комнате Юнги чем-то напоминают больницу, но не ту, в которой работает, а ту, в которой он совершил, кажется, самую большую ошибку в своей жизни – искалечил Чана. Если тогда его мозг был затуманен, и Юнги было абсолютно все равно на последствия, то сейчас он не простил бы себе его смерть. Лёжа спиной на полу, он смотрит в потолок и пытается найти поддержку и помощь хотя бы там.

***

Заходить в палату Чана четвертый раз за день морально сложно, что-то давит на душе, такое мерзкое, возможно, липкое. На душу, как на липкую конфету, прилипли иголки, тесно прижимаясь к поверхности. Слова крутятся на языке, превращаясь с обычной фразы в идеально выученный текст. Осталось произнести. Всего лишь. Аккуратно закрывая дверь, Юнги ищет глазами Чана. Тот тихо на стуле возле окна, его занятие изо дня в день не меняется: смотрит на ходящих по аллее людей. Возможно, он рассуждает об их характере, о том, насколько загружен их день, какую музыку слушают, есть ли у них хобби. О всем, чтобы отвлечь себя от надоедливого одиночества. Увидев Юнги, Чан опережает его слова своим навязчивым вопросом: — Сколько я тут уже нахожусь?— и глаза такие тревожные, видно, что никакие раздумий не помогают ему отвлечься. — Сегодня шестьдесят четвертый день. Вот столько Чан провел в окружении белых стен и в объятиях одиночества. — И сколько ещё я тут буду?— С ноткой грусти. — Я думаю, ты обрадуешься, если я скажу, что тебя на два дня выпускают «на волю»,— тепло улыбается с последних слов, на которых сделал акцент в переносном смысле. Чан от каких-то своих мыслей тяжело вздохнул и опустил голову вниз, устремляя взгляд в белую плитку на полу. —Ну чего ты сразу загрустил?— Юнги садится, опираясь коленом в пол возле стула, на котором сидит Чан, смотрит ему в глаза, пытаясь найти там объяснение. На несколько секунд даже успевает испугаться, потому что все пойдет вовсе не по плану, если Чан сейчас откажется. Совсем не по тому плану, который должен быть. По щеке Чана течет одинокая слеза, и такая реакция начинает будоражить Юнги, заставлять кровь внутри него прилипать к внутренним стенкам кожи. Громко сглатывая, хочет спросить, в чем причина такого поведения, но Чан опережает его двумя, но объясняющее все, словами: — Я ни при каких условиях не вернусь домой,— нет ни ярости в глазах, но простой злости, лишь обида, разочарование и волнение. Юнги вздыхает с лёгкостью: причина не в нем и не в Намджуне. — Ты не вернёшься туда, тебя заберёт к себе кое-кто другой. Это удивление в заплаканных глазах нужно только видеть. Юнги до этого момента в жизнь не видел человека с таким разнообразным спектром эмоций, это прям сто чувств и в одну секунду: непонимание, лёгкая радость, страх, волнение, что-то будоражащее. — Кто?— резко, будто отрезав. Юнги почему-то не хочет раскрывать всех карт сразу. Наверное из-за того, что хочет ещё раз лицезреть подобный ураган эмоций в чужих глазах. — Скоро узнаешь,— смотрит на часы, находящиеся на кисти руки,— буквально через полтора часа. На удивление, Чан ничего не спрашивает, скорее всего, он согласен на все, лишь бы выйти отсюда на несколько дней, но не ехать домой. — Я уже прописал все, что нужно сделать за эти полтора часа, и первым пунктом обозначено, что сейчас я должен тебя покормить, а потом позвать Лину и сделать повторное обследование перед твоих отъездом, лишним это точно не будет,— встаёт с колен и идёт к маленькому шкафу, где находятся самые главные вещи Чана для проживания в больнице,— сейчас я в столовую и за разом почищу твою курточку, потому что она долго провисела просто так. Чан молча кивает, после чего Юнги выходит и направляется, но не в столовую, а в свой кабинет, чтобы сделать то, ради чего это все и было затеяно. То, ради чего он рисковал работой последнюю неделю. Куртку, чтобы не быть самым настоящим лжецом на планете, все же прочищает мягкой щеткой, и засовывает в карман тот самый украденный Чимином документ, до этого согнув и поместив его в файл. По мнению Юнги, этот вариант самый беспроигрышный среди всех, которые приходили ему в голову. Намджун ни за что в жизни не будет думать, что Чан ночью сбежал с больницы и пробрался в здание, пересёк охрану, залез в главный офис и забрал документ с дальнейшего ящика. Это даже звучит как бред. Сложно предугадать, какие именно мысли посетят умную голову Намджуна, когда он увидит это в кармане Чана. Возможно, сразу надумает на Юнги, что будет очень даже умно с его стороны. Но сейчас главное, чтобы бумага вернулась в законные руки, а что будет дальше его мало волнует. На данный момент он готов и жизнь свою отдать, лишь бы его хоть немного перестала жрать совесть. Но умирать не приходится, потому что душа немного сглаживается, как только он берет поднос с тарелкой риса и какого-то простого салата, чтобы отнести и покормить Чана. Это действие ничто по сравнению с тем, что он сделал с ним и во что превратил его жизнь, но ведь ещё шанс на малейшее оправдание? Может, дальше будет лучше? Юнги надеется, что сегодняшний день будет началом чего-то нового, счастливого и спокойного. Не для него – для Чана. Правда, это поднос чуть не падает с рук из-за перепуга, когда Лина резко открывает дверь своего кабинета прямо перед его носом и куда-то бежит, похоже, в сторону чей-то палаты, возможно, кому-то стало снова плохо. Столько всего происходит в стенах этого сырого здания, и глазеть не успеваешь.

***

— Все в порядке,— в заключение говорит медсестра и подписывает документ о договоренности перед глазами главврача и Юнги. Все подписи собрали, теперь и можно отпускать Чана «на волю». Обследование пришлось провести первым, даже не покормив Чана, потому что главврачу нужно уезжать в другую больницу по срочному вызову, пришлось немного планы поменять, потому что этот вызов не был заранее запланированным. Юнги приносит ту самую курточку, которая, возможно, повлияет не только на чужую жизнь, а и на его. Правда, оставит ли в покое или, наоборот, начнет пинать по бокам жизненными проблемами, неизвестно. До приезда Намджуна ещё примерно минут сорок, но Юнги уже волнуется и слегка дрожит, держа в руках поднос с подогретой едой. Все ушли, остался лишь он один, сам со своими и мыслями, и тихий Чан, наблюдающий за ним где-то с угла палаты. — Поешь сам, а Чан поест уже дома,— за спиной слышится грубый голос, принадлежавший Намджуну, и стук закрытия двери. Юнги не думал, что тот приедет раньше, поэтому пугается, выпускает на спине невидимые иголки и злится на самого себя. Его взгляд заостряется на курточке, висящей на дверце шкафа, а потом и на самом Чане, на лице которого действительно весь спектр эмоций, как полтора часа назад, только сейчас эти чувства понятнее: заинтересованность, непонимание, и осознание того, что он в безопасности на ближайшие два дня точно. Юнги от чего-то и самому приятно. Он не хочет говорит, не хочет понять и слова, потому что сейчас они ничто, потому что сейчас Юнги даже пропал из поля зрения этих двоих. Чан и Намджун ничего не видят за образами друг друга. Хоть в палате и слегка темновато, потому что на улице уже глубокая ночь на небе, комнату освещают сверкающие глаза Чана, когда Намджун подходит к нему и уводит за пределы палаты, не забыв забрать его курточку с дверцы. И это было так просто? Юнги хочется биться об стену от увиденного и того, что сейчас он ощущает. Подходит к тому самому стулу, где недавно сидел Чан, садится и смотрит, только уже не на случайных прохожих по аллее, а на луну. Она почему-то такая тусклая, мрачная, совсем не яркая, будто на ней что-то случилось. Будто ещё один человек убит морально на луне.

***

— Вы уверены, что хотите пустить меня в свой дом?— Чан смотрит вниз, от чего-то расплываясь в грусти,— это же такое личное место. Намджун не может налюбоваться. Он такой беззащитный, в какой-то мере ещё совсем ребенок, которого хочется чем-то побаловать. И речь идёт не о каких-то дорогих подарках и прочей лабудни. Хочется обнять, показать, отдать всю нежность, подышать одним воздухом, за руку маленькую потрогать, ощутить кожу, понять какая она: мягкая, грубая, может, шершавая или нежная. — Да, Чан, хочу. И пускает его в дом – свое самое личное место, где он грустит, веселиться, плачет, слушает музыку, злится, психует, разочаровывается. Но сейчас он только влюбляется. В него невозможно не влюбиться. — Проблема, а может и не проблема... Я живу не сам,— получается очень даже бодрым голосом. И без слов понятно: Чану от этого грустно. Намджун не может предугадать, надеялся ли тот на что-то или просто грустно от того, что будет Намджуну с его сожителем мешать своим присутствием. — Эй, беги сюда,— увидел енота, Намджун зовет его, бодро присвистнув,— знакомься: это Рэн, благодаря ему я все ещё не усох от одиночества. И Чан снова светится: эта улыбка не сильно выражена, но в ней искренности больше, нежели мерцающих звёзд на ночном небе, а глаза сверкают ярче далекого Сириуса. Он, очевидно, первый раз енота видит в своей жизни, поэтому принимает его в руки очень бережно, будто бумажный кораблик держит, чтобы никак не навредить. Намджун с умилением смотрит на то, как ещё стоящий в куртке Чан держит Рэна на руках и гладит ему мягкую шерсть. Только руки у него красные: замёрзли, даже на вид болезненно шершавые. Хотелось бы дотронуться и проверить точно, но нельзя. Рано ещё. — Я надеюсь, что ты будешь чувствовать себя комфортно у меня дома,— начал Намджун тяжёлый для него разговор,— ты и так знаешь, как я к тебе отношусь и что чувствую к тебе, поэтому мне точно не хочется тебя разочаровать. Если тебе что-то не понравится или я что-то сделаю не так, скажи об этом, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты скрывал все, что связано со мной,— на грани слышимости говорит и держит Чана за руку, аккуратно притрагиваясь к маленьким пальцам: кожа на самом деле шершавая. — Не переживайте так сильно, я,— его глаза бегают из-за волнения,— не буду мешать. Меня все устраивает. Намджуну хочется доказать ему и дать понять, что не нужно просто стоять и бояться, не нужно прятаться и бегать глазами где угодно, только лишь избежать взгляд со старшим. Старший намерен только добрым путем. Потом Чан просто молчит и не понимает, чем заслужил все, что имеет сейчас: приятные чувства. Для него это такая редкость, особенно после двух месяцев в больнице, где он не чувствовал ничего, кроме одиночества или надоедливой компании людей в белом халате. Намджун снимает с младшего курточку и вешает ее в шкаф, не заметив ничего подозрительного. Лишь залипает на себя в зеркало, смотрит на свою глупую улыбку, даже не сразу замечает, что Чан уже сел на диван в зале, разместив Рэн на коленях. Оказывается, Рэн предатель, изменил коленям Намджуна и сразу сел на чужие! Но на колени Чана все же разрешено. Без злости, лишь с каким-то внутренним умилением Намджун садится рядом с Чаном на диван и думает, как снова начать глупый разговор. Берет чужую руку в свою и гладит костяшки, наблюдая за спешной реакцией младшего, по его глазам не скажешь, что он чего-то сейчас боится, просто волнуется и никак не может привыкнуть к новому месту. Для Чана этот дом удивительно уютный, чистый, нет рядом злых людей и агрессии в его сторону. Его не бьют и не угрожают зарыть заживо, его сидят и гладят за руку, смотрят нежно в самые глаза, ломая все стены препятствия между ними. — Ты можешь сказать сейчас все, что думаешь,— начинает Намджун, продолжая подсаживаться ближе и смотреть в чужие глаза. — Все взаимно?— Всего лишь два вопросительных слова, которые сейчас решат все. — Все взаимно,— аж целый два положительных слова, которые уже решили все. Улыбаются оба, выбора нет – улыбаться приходится, потому что приятные чувства уже текут по венам. — Ты голоден,— даже не спрашивая, уверенно заявляет Намджун,— скажи, чего бы ты хотел поесть. Я могу приготовить все, что ты хочешь. Это слова звучат Чану странно, слегка страшно. А страшно от того, что все так резко изменилось, никто раньше не говорил ему таких слов, не смотрел так, чтобы по телу ураган проходил, не прикасался так, чтобы по коже мурашки шли. — Я гречку люблю. Намджун удивлённо смотрит, а потом улыбается: у Чана есть возможность попросить что угодно, и Намджун сделал бы, даже если это было бы почти недостижимо или нереально априори, но он попросил просто какую-то гречку. Обычную гречку. И кто Намджун такой, чтобы переубеждать Чана? Если он захочет гречку, то будет есть ее, если захочет чего-то сверх дорого, то тоже это будет есть. Намджун уже не в праве ему чего-то запретить или манипулировать. — Подождёшь двадцать минут,— спрашивает и получает положительный кивок,— я сварю быстро,— и встаёт, направляясь на кухню. Он готов сделать его счастливым, даже если это счастье измеряется в тарелке гречки и чашке чая по утрам.