По зову ДУШИ

«Every ending is a new beginning»Marianne Williamson

Странно как-то. Казалось бы, день Рождения должен быть самым долгожданным праздником в году. Куча подарков, огромный именинный торт, сотни свечей, которые нужно задуть, чтобы желание исполнилось. Это день, когда к вам съезжаются все-все родственники из всех уголков Земли или ваш телефон трещит от звонков бабушек-дедушек-кузенов-их-кузенов. Это день, когда он, вне зависимости, какая на улице погода или время года, становится ярче обычного, а настроение заметно поднимается, несмотря на окружающий адский огонь, лижущий пятки. Это день, когда мы становимся старше, а мир перед глазами обретает новое значение. Но в моем представлении день Рождения означает приближение конца, оно – олицетворение некой грани, за которой прячется Ничего. Я знала тогда, что опаздываю. Отвратительно-гложущее душу и разум ощущение. Это чувство было похоже на пульсирующую язву, которая отзывалась невыносимой болью сначала в голове, а потом во всем теле. Когда оно просыпалось во мне (а это происходило довольно часто), я порой забывала дышать и думала, что вновь умру, порой – это приводило в ярость и единственное, что хотелось – разрушить все вокруг. Но сегодня… Сегодня было совсем по-другому. Мне больше не придется беспокоиться об этом. Я летела с прогулки как угорелая, огибая прохожих с натренированными ловкостью и вниманием. Поводок, который едва не выскальзывал из вспотевших рук, переплетал ноги, добавляя новое препятствие. Белое пятно с коричневой маской, которая ровно треснула посреди милой мордочки, рвалось вперед, видя, как хозяйка куда-то спешит. «Мы идем на море? Лес? Горы? Пустыня Сахара?» – вопрошал преданный взгляд карих глаз. ‒ Морф, пойдем, ‒ звала я своего питомца. Маленькая, но очень активная собачка звонко тявкнула. – Нас дома ждут, родители на взводе, где мы с тобой пропали. Собака породы джек-рассел словно поняла меня и вильнула и так задранным хвостом. Да, этот малыш пусть и не так молод, но энергия бьет через край. Сколько раз задумывалась этим летом поехать в деревню вместе с ним, чтобы Морф мог выпустить наружу накопившееся за год рвение к исследованию этого большого мира, но, в отличие от него, во мне не было и одной десятой этой энергии. Однако Морф – одна из малочисленных причин, по которой я выхожу на прогулку. Ну, и подруга, которая, клянусь богом кетчупа, сейчас звонит мне. ‒ Да? ‒ Мы тебя уже заждались, именинница, ‒ напомнил мелодичный голос с другого конца провода. – Неприлично опаздывать на свой день Рождения! Тут твои предки хотят кое-что подогнать и это… да, ладно, ладно, я не буду говорить, это сюрприз! Я просто интригую, тем самым вызывая нашу шестнадцатилетнюю барышню. ‒ Я сейчас у пешеходного перехода, ‒ остановившись у «зебры» на красный свет, доложила я. Разноцветные и по большей части безвкусные дорогие иномарки с ревом проносились перед носом. Морф послушно остановился. Мои глаза быстро, почти нервно, даже панически бегали из одной стороны в сторону, оценивая все возможные варианты катастроф на этом чертовски оживленном месте. – Скоро буду на месте. Пока! ‒ Пока-пока! – откликнулась подруга и отключилась. Прекрасная и многообещающая девушка с великолепным голосом, сравнимый с пением русалки – вот как опишу ее вам. Несмотря на то, что у нас были некоторые отличия во вкусах и мнениях, каждая из нас смогла что-то передать другой половинке. Как говориться, с кем поведешься, от того и блох наберешься, но в хорошем смысле. Мы не были знакомы, как многие лучшие подруги с самых пеленок, а приблизительно два года назад нас случайно свела судьба. Это человек, который просто ходячий комок позитива и модной энциклопедии одновременно, а также знающий толк в музыке. Катя – моя названная сестра. Она – еще одна из малочисленных причин, благодаря которой выхожу на контакт с миром. Пока мы ожидали зеленого сигнала, рядом с пешеходом стремительно рос поток людей. Кожа ощущала их скользкие, порой колкие взгляды, то и дело напоминавшие мне не терять бдительность. Я повернула голову и пересеклась с карими глазами какого-то мужчины. Пусть он мгновенно надел маску безразличия, но за секунду до этого мне не составило труда поймать его чрезмерный интерес к моему лицу. Иногда жалею, что за последние годы моей жизни я научилась читать правду в глазах людей. Даже тогда, когда мне хотелось о ней знать меньше всего. Не прошло и пяти секунд, как напряженное нутро ощутило чье-то присутствие. Сбоку от меня материализовался еще один человек – парень в наушниках, лузгающий семечки и без зазрения совести бросающий кожуру на тротуар рядом с Морфом. Я слегка потянула его за поводок, чтобы на четвероногого друга не летел мусор. Индивид продолжал закидываться новой порцией семян и увлеченно выплевывать несъедобную часть на пол. На языке вертелось нехорошее слово, которое ну очень просилось на волю. «Хуже животных», – не в силах скрывать зреющее раздражение, закатила я глаза. Когда уже загорится зеленый свет? Боги услышали мою просьбу: светофор загорелся зеленым. Толпа накопившихся людей направилась на другой берег, в спешке толкая друг друга и бросая вслед недовольные комментарии. Морф, зная себе цену, семенил маленькими лапками, выпятив грудь, как гордая порода, показывая всем свою грацию и воспитанность. Он шел наравне со мной, лишь иногда тявкая, словно сообщал мне о своем ощущении к тому или иному объекту, а я в этот момент заметно напряглась, настороженно и опасливо поворачивая голову то вправо, то влево. Как же я ненавижу пешеходы и особенно перекрестки… Воздух за считанные минуты пропитался громким и монотонным шумом двигателей, разящим наповал запахом масла и бензина. Машины как львы ревели, собираясь сорваться с места и устремиться вдаль, поднимая тучи пыли. Горящие фары бросали едва видимый свет на дорогу. Сглотнув, я сморгнула эмоцию страха и глухой, но отчетливой злости и ускорила шаг, чтобы быстрее оказаться на другой стороне. Времени пешеходам отводилось мало, был риск оказаться у кого-то под колесами. Эта мысль вызвала неприятные морозные мурашки, которые мерзко пробежались вдоль по спине. Еще один шаг – и резкий, пронзительный визг шин, а потом недовольный крик хама заставили вздрогнуть и в ужасном оцепенении уставиться, как испуганный олень на охотника. Сердце, которое и так учащенно билось в груди, затарабанило внутри головы, вызывая боль. Красная машина затормозила в миллиметре от меня, громко жужжа как шмель. Еще один взгляд обратился ко мне, обвиняя в моей медлительности и тупости. «В следующий раз тормози позже, хоть чем-то поможешь в моей никчемной жизни, мудила», ‒ придя в себя от ужаса, со злобой подумала я, бросая сменившийся взгляд на водителя. Наконец добравшись, я ускорила шаг, едва не переходя на бег. Сердце еще не отошло от полученного адреналина и бешено колотилось в груди, собираясь вот-вот выпрыгнуть. Джек-рассел вдруг встал на месте и навострил уши, словно уловил запах дичи. Я рассеянно посмотрела на него и заозиралась, пытаясь найти источник такого большого интереса у моего четырехлапого друга, и что-то неведомое направило мой взгляд в нужную сторону. Глаза устремились на одну-единственную высокую и статную фигуру, маячившую приблизительно в десяти метрах от нас. Я потрясла головой и позвала Морфа, но тот как зачарованный смотрел на человека, разговаривающего по телефону и оглядывающегося по сторонам, будто высматривал кого-то в толпе. Слабо потянула за поводок, но друг не откликнулся, упрямо стоя на месте. Мне становилось неловко находиться посреди площади и пытаться сдвинуть питомца со стойки. Тихое рычание, сменившееся лаем в сторону человека в белом, говорило о весьма обоснованных мыслях. Энергичный пес ринулся прямиком к нему, а поводок предательски вылетел из рук. Я успела опомниться, когда Морф скрылся в толпе. ‒ Морф! – закричала я в ужасе. Черт, еще собаку не хватало потерять в этот день! Я сорвалась с места и следом побежала за ним. В толпе то и дело мелькал потерянный поводок, который был моим последним ориентиром и надеждой словить неугомонного пса. Наконец вырвавшись из потока людей, я увидела его. Юркий джек-рассел перепрыгнул через открытый канализационный люк, который был огражден невысокой деревянной перегородкой, обогнул коляску с цветами, а потом мокрым черным носом уткнулся в элегантные белые брюки мужчины, активно обнюхивая пришельца. Тот от неожиданности дернулся, прервав деловой разговор, а потом немного попятился, чтобы хоть немного отдалиться от назойливого незнакомца. ‒ П-прошу прощения! – сгорая от стыда и неловкости, извинилась я. – О-он просто вырвался… ‒ Не справились с таким энергичным мальцом? – с улыбкой обратился мужчина, взглядом спрашивая разрешения погладить. Я кивнула, и мужская ладонь провела по спине Морфа. Тот радостно завилял хвостом. – Охотник. ‒ У Вас тоже джек-рассел? – поинтересовалась я, ненавязчиво рассматривая незнакомца. На вид он казался дружелюбным, что было редкостью в наше время. В его кристально-голубых глазах читалась доброта, обращенная к животному. – У меня есть знакомый, у которого имеется такая порода. Очень умные и активные собаки. Их особенность в том, что на охоте они могут сами делать решение в той или иной сложившейся ситуации. Интересная порода, очень интересная… Морф совершенно изменился: он чуть ли не прыгал, чтобы облизать нос мужчине, но тот даже не сопротивлялся. Бизнесмен сейчас выглядел на несколько лет моложе, глаза сверкали, а коротко остриженная борода серебряного цвета ловила лучи солнца. На миг я так залюбовалась ими, что и позабыла о течении времени. ‒ Вы его чем-то привлекли. ‒ Скорее всего, почуял запах соплеменника, ‒ улыбнулся мужчина и посмотрел прямо в глаза Морфу. Тот звонко тявкнул и упал на передние лапы, выгнув спину наподобие детской горки. ‒ Наверное, я Вас задерживаю, ‒ прервав столь чарующую минуту, сказал незнакомец и легко поднялся с корточек. Я сразу же спохватилась. ‒ Ох, совсем забыла. Извините еще раз, ‒ я пальцами коснулась лба, хотя вместо этого могла отвесить хороший хлопок, что остался бы красный след. Когда я слегка потянула за поводок, Морф вернулся ко мне. Он выглядел таким счастливым, словно только что общался с другой собакой. Хвост яростно вилял из стороны в сторону, карие глаза говорили о высшей мере восторга. – Все хорошо, – заверил человек и посмотрел на часы – карманные, серебряные, что на секунду мне показалось, что в его руках был снежок. ОН поправил пиджак и, бросив взгляд, который я не смогла расшифровать, сказал на прощание. – Хорошего Вам дня, мисс. Впервые за долгое время в груди расцвело чистое изумление. Надо же… Обычно Морф так на радостях не кидается на людей. Тот мужчина был самым редким исключением в его списке. Я какое-то время стояла на месте и неотрывно смотрела на того человека, пока он не скрылся в подземном переходе. На фоне серой толпы он казался звездой на ночном небе. ‒ Морф, побежали, ‒ собравшись с мыслями, отдала команду я, и мы вместе помчали к родной многоэтажке. Все же, тот мужчина еще долго не выходил из головы. В нем меня удивило то, как он смотрел на меня. Я не прочла в его взгляде те знакомые до боли в зубах эмоции, которые научилась считывать быстрее, чем успевала сказать «хвала богам кетчупа». Я привыкла видеть удивление или страх в глазах тех, кто глазел на меня больше пары секунд. В этом случае мне не удалось найти и намека на то, что его реакция была негативной… На этом моменте в голове резко стрельнула боль. Я схватилась рукой за ту часть черепа, где пульсировала мрачная мысль. Мне должно быть все равно. Я сделала медленный вдох. Потом медленно выдохнула. Выждала некоторое время, чтобы прийти в норму. Болезненная пульсация не смогла выгнать за пределы моей головы конечную мысль: в нем было что-то странное. Такое ощущение, что его сущность рассекала то столпотворение, словно живой огонь, отгоняющий тьму.

***

Я впустила Морфа в темную прихожую, а сама стала на ходу сбрасывать белые кроссовки. Разобралась с поводком и со всем снаряжением питомца, чтобы он мог свободно разгуливать по трехкомнатной квартире. Его нос уловил тонкий аромат вкусностей и, не в силах противостоять своей слабости, пес ломанулся в сторону кухни, где, видимо, прятались родители и Катя. Раздалось тихое бурчание, словно Морф понял, что ему ничего не перепадет. Он собирался возмущенно залаять, как его тут же прервали. ‒ Ш-ш, а ну тихо, ‒ донесся приглушенный голос мамы, главного организатора торжества. – На счет три. Выдавив маленькую улыбку, я покачала головой и медленно зашагала в сторону мозаичной двери. Там, по ту сторону, горел яркий свет жизни, который не мог полностью пробиться сквозь стекла сюда, в коридор, где царила тьма. Я хотела оттянуть этот момент, но время неумолимо шло, напоминая, что мир продолжит крутиться, даже если исчезну. В груди стало трудно дышать, в легких словно образовались дыры, и они не могли не вдохнуть без боли. Я сжала ладони в кулаки, что короткие ногти с жжением впились в и так истерзанную когтями жизни плоть. «Зачем?» ‒ только это слово прозвучало внутри головы, погружая меня в чувство обреченности. Я силилась разглядеть что-то по ту сторону кухонной двери, где прятались единственные источники тепла в моей короткой жизни, но яркие частицы стекла не давали это сделать в чистой форме. Почему-то эта мозаика, разбитая на множество кусочков, была похожа на мое состояние: сосуд, в котором когда-то плескалась жизнь, был множество столкнут со стола и разломлен на части, пока чьи-то заботливые руки не склеивали его вновь и вновь. Но толку-то? Сосуд все равно разбит, он больше не будет держать ту жизнь, что капля за каплей вытекает из его трещин… Я тряхнула головой, смахнула покатившиеся слезы с щек и сделала вдох-выдох. Не плачь. Ты не должна плакать. Я все решила еще давно. Хватит. Хватит цепляться. Это все бессмысленно. Рука отворила дверь и в глаза тут же ударили искры бенгальского огня и яркие гелиевые шары, связанные в охапку. ‒ С днем Рождения!! – проорали три голоса. Морф тоже не отставал от них и торжественно гавкнул, виляя всем телом. Я всплеснула руками, словно и правда не ожидала приготовленного сюрприза, моя улыбка на автомате стала широкой, как оскал у Джеффа Убийцы. Три пары глаз торжественно устремились на меня, искрясь искренней радостью. ‒ Спасибо большое, ‒ поблагодарила я, крепко обняв и поцеловав в щеку каждого присутствующего. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри головы крутилась почти паническая мысль: «Они не должны знать. Они не должны знать». На кухне царила праздничная атмосфера. Нарядная скатерть, традиционные блюда, которые мы привыкли видеть на больших торжествах, но в умеренном количестве, бутылка шампанского (точно нет!), томатный сок (о, мой любимый) и знаменитая кола. На кухонной тумбе громоздились два ярких свертка, которые Катя вместе с мамой упаковали в них подарки. Семейная традиция, которую редко встретишь в наше время. У мамы была целая коробка, где лежали разной ширины и пестроты ленточки и упаковочные бумаги, которые я иногда брала и делала из этого всего обложки для скетчбуков. ‒ Садись скорее, свечи сейчас расплавятся, ‒ торопила мама. Я плюхнулась на деревянное сиденье, больно стукнувшись тазовыми костями, но успешно подавила болезненное шипение и удержала на бледнющем как у самой смерти лице улыбку. «Они должны думать, что я счастлива», ‒ последнее слово горечью заполнило рот, полилось по горлу вниз, обжигая органы. Я чуть не захлебнулась, но внешне не подала никаких признаков. Нутро продолжало противиться лжи, но я успокаивала себя, что это не продлится долго. ‒ Все готовы? – Катя была главным фотографом и держала в руках уже настроенную камеру. – Сейчас будет сделано три снимка. На белоснежном, усыпанном розовыми и красными цветами, торте горели две свечи-цифры. По традиции, нужно загадать желание и задуть их, а потом выйти во двор и закопать, чтобы загаданное сбылось. Не знаю, почему, но я до сих пор придерживалась этого ритуала, и с каждым годом кладбище свечей только росло. Местные бабульки считали нас сатанистами, но нам было по приколу это делать, при этом еще шепча всякую ерунду на псевдолатыни. ‒ Раз… ‒ начала отчет подруга и, установив камеру на специальной подставке, быстро заняла позицию слева от меня. – Туши огни, подруга. «Что бы загадать? ‒ времени было мало для раздумий. Мозг нещадно тормозил, мысли хаотично били тревогу, не в силах найти выход из замкнутого пространства. Мотнув головой, я смогла подобрать слова и загадала единственное желание, которое можно трактовать по-разному, но только мне было известно его значение. – Пусть успешно пройдет конец старого начала». Едва закончив свою мысль, я мигом задула свечи, и в этот момент сработала камера. Раз снимок. Я выровнялась и снова улыбнулась. Второй снимок. Непонятная рожица, возникшая у меня на лице, смех близких и недоумевающий лай Морфа, восседающего на могучих руках отца, – все это запечатлелось на третьем снимке. ‒ Так, теперь все за стол, ‒ таким образом я пригласила всех, и в кухне на пару секунд повис скрежет об пол. Наверное, надо представить вам членов семьи как новых лиц в этой истории. Для вас это будет первое знакомство, для меня же – последний шанс запомнить их счастливые лица перед моим уходом. Начнем с главы семейства – моего отца, Святослава, старшего сына Вальдемара Вегвизира. В наше время мало встретишь таких мужчин, которые выглядят как суровые викинги ростом под два метра и огромной нечесаной бородой. Нет, у отца она весьма в ухоженном состоянии, доходящая до груди, мохнатая грива, как у царя зверей. Густые каштановые волосы, в которых улавливалась седина, серые мудрые глаза, окруженные несколькими морщинками – все это выдавало его возраст. Но губы почти всегда были изогнуты в задористом замысле, который готов прийти в действие в любую секунду. Характер, я вам скажу, тоже как у викинга – но не в том смысле что варварский. Он был для меня примером справедливого и мудрого человека – и в то же время являлся самым заботливым и любящим папой в мире. Многие родственники и знакомые говорят, что я пошла в него. Ну, если не брать в счет то, что не такая рослая и крупная, как он, а так во внешности и поведении у нас двоих и правда были общие черты. Однако во также мне жил мамин характер, который иногда конфликтовал с отцовским. Мама – Ольга Сергеевна Светлова – была женщиной доброй и понимающей, но имевшая стержень и всегда знающая, где и когда стоит проявить характер. Когда-то длинные, всегда собранные или в хвост, или в косу, пшеничные волосы, теперь стали короткими, но аккуратно уложенными и обрамляющими ее овальное лицо. Красивые и сверкающие голубизной глаза, низкий рост и телосложение Дюймовочки – все это делало матушку прекрасной дамой. Ей была присуща та материнская забота, которая проявлялась весьма в превышающих количествах, и хлопотливость в домашних делах. Ее сердце очень нежное и любящее, и вся эта необъятная любовь дарилась всем, кто входил в семью. Возможно, это мне и передалось от матери, что делало меня не только человеком боевым и настойчивым, но и сострадательным и понимающим. Пришла очередь моей названной сестры – Кати Певуньи. Да, это ее фамилия, к тому же говорящая. Она с малых лет занималась профессиональным вокалом, участвовала во многих конкурсах и успела написать парочку песен и кучу-кучу стихов, которые отдельно вышли в сборниках. Да, она самая настоящая знаменитость. Ее парень, уже устоявшийся кавалер, а также претендент на руку и сердце черноволосой красотки, снимает студию звукозаписи, где они записывают песни. Она очень женственная и романтичная натура, знающая толк в отношениях, и мне не раз приходилось быть внимательным слушателем, который слышит очередную сказочную (или суровую) историю о любви. На первый взгляд она покажется вам легкомысленным подростком, но она хороший человек, который умеет поддержать в самую трудную минуту. Ну и не сказать о моей первой питомице – кошке по имени Мурка – это неуважение. Она самая настоящая черная пантера, но с мягким и добрым характером. Она появилась в семье, когда мне было одиннадцать лет и больше всего на свете нуждалась в друге. Мурка, на самом деле, самая первая подруга, которая всегда была рядом со мной и утешала меня после самых страшных кошмаров, пробиравших меня до дрожи. Однако, сколько я ни заглядывала под стол в надежде увидеть ее умное и добродушное выражение мордочки, ее было не видать… очень надеюсь, она где-то дома, просто спит или прячется, а то на сердце как-то неспокойно. Нельзя забыть о Морфике! Хоть он у нас появился недавно в семье и ему идет седьмой год, но Морф очень любим и находится в надежных руках. Умный, энергичный, но очень хитрый и прожорливый пес! Оставлять наедине с индейкой или даже пачкой крекеров в форме животных означает, что подписал договор о порче еды. Но несмотря на это, я всей душой люблю и ценю верную собачью любовь. Итак, я закончила с биографией каждого члена семьи, так что вернемся в реальность, где уже закончился праздничный ужин. Мы перешли в гостиную и там начали распаковывать подарки. Я начала с большого и увесистого свертка и, когда аккуратно разорвала бумагу, не поверила своим глазам. ‒ Планшет для рисования! Тот, который хотела! Спасибо! – я с благодарностью взглянула на родителей, но в этот прекрасный, и, должно быть, радостный момент, внутри больно сжалось. – Ты раньше очень любила рисовать, поэтому решили сделать тебе такой подарок, – пояснила мама с улыбкой, в которой была теплая надежда. – Vi håper virkelig at dette vil gi deg motivasjon tilbake, – пророкотал папа. – Jeg setter pris på det. Tusen takk, – поблагодарила я и крепко обняла каждого, скрывая от них слезы. Родители выглядели довольными и умиротворенными, что смогли вызвать редкие эмоции у ребенка. Расцеловав их, я вернулась на исходную точку расположения: огромное кресло, которое временно принадлежало мне. ‒ Думаю, мой подарок тоже тебя обрадует, ‒ Катя протянула мне черный, обсыпанный звездами сверток и перевязанный золотистой лентой на красивый пушистый бант. Развернув, я подтвердила ее слова. На днях, прогуливаясь по ТЦ родного города, мы после долгого гуляния среди разноцветного тряпья зашли в художественный магазин, где мне на глаза попался большой набор акварельных красок, а также с ним в комплекте шел альбом с плотными листами. Раньше я правда очень любила рисовать, но в последний год желание что-либо творить погасло. Я никак не могла найти в себе силы вернуться к хобби, однако поддержка родителей и подруги очень тронули меня, и что-то в груди снова больно сжалось. ‒ Катя, ты лучшая, ‒ тепло произнесла я и крепко обняла ее. ‒ Все для тебя, сис, ‒ она стиснула в объятьях, грозясь удушить. Стерев выступившую слезу, я еще некоторое время разглядывала полученные подарки. Потом вместе с подругой пошли протестировали планшет и после нескольких попыток я поняла, что мне точно понадобилось бы некоторое время, чтобы научиться взаимодействовать с ним. Время… ‒ Что будете сейчас делать? – поинтересовались нашими планами родители, когда мы вернулись из моей комнаты после проверки чудо-техники. ‒ Ну, надо перемыть посуду, а потом исполним ежегодный ритуал, - немного задумавшись, ответила я. ‒ Мы с папой сами уберемся, а вы можете пойти исполнить возложенную традицию, ‒ сообщила матушка и посмотрела на мужа, который уже рассчитывал закинуться шашлыком. – Ikke vær ute sent, – напомнил папа, между этим поедая шашлык и комментируя его вкусовые качества. - Det smakte bedre i fjor. – Ты это и в прошлом году говорил, – посмеялась мама. ‒ Хорошо, мы тогда пойдем, ‒ мигом кивнули мы и отправились на кухню за всем необходимым. Родители обменялись взглядами и улыбнулись друг другу, горячо надеясь, что праздник удался и ребенок стал счастливее, чем за весь этот год. ‒ Нет, Морфи, ты остаешься на страже, ‒ я не дала пронырливому псу выскочить на волю и, приказав ему сидеть смирно, бросила напоследок фразу, громко ее прокричав. – Пока, мам, Ha Det, Pappa, я люблю вас! И Мурку! И тебя люблю, Морф, ‒ и мы покинули родное гнездо. Лифт как всегда в неисправности, и нам пришлось скакать с четвертого этажа на первый. Пока мы обсуждали проведенный вечер, я невольно поняла, что хочу оттянуть назначенный час. Но понимала, что время мое неизбежно, оно настанет в любом случае. Та полученная радость медленно вытекала из давно образованной в душе трещины, а вместо нее появилась другая эмоция, более вязкая и темная, от которой у меня появился спазм в груди. В лицо ударил теплый июльский воздух, не успевший остыть к позднему времени. Легко и миролюбиво спускалась ночь, накидывая на город темную шаль, усыпанную звездами во главе с белой луной. Зажглись фонари, освещающие черные дороги желтым светом, где-то шумели неугомонные машины, а еще можно было услышать молодежный говор и приглушенный бит еще одной популярной, но бестолковой песни. Мы свернули на протоптанную дорожку, которая скрывалась за деревьями и кустами. ‒ Свети сюда, ‒ сказала Катя, указывая тонким, почти кукольным пальцем с ярко накрашенным розовым ногтем в сторону корней дерева. – Это, думаю, подходящее место для ритуала. ‒ О да, ‒ мистическим голосом согласилась я. – Помнишь наше заклинание? ‒ О да, сестра, конечно помню, ‒ сменив тон на более глубокий и уважительный, кивнула подруга и медленно преклонилась дереву. – Сначала нужно попросить разрешения у великого древа о погребении шестнадцатых по счету свечей во имя исполнения сокровенного желания Луны Святославовны Вегвизир. Ам-м-м-м, ам-м-м-м-м… Я присоединилась к ритуалу, и мы монотонными голосами произносили ведомое нам заклинание, плавно выполняя все привычные действия. Пусть это выглядело со стороны глупо, но посмеяться напоследок не помешает. Я делала основную работу, а подруга читала заклинание. Когда последний комок земли был брошен на перекопанную почву, мы одновременно выкрикнули что-то несуразное и захохотали, что любой бы прохожий в ужасе грохнулся в розовые кусты, которые росли у подъезда. ‒ Ритуал успешно завершен, сестра, ‒ заключила Катя, выходя из зарослей. ‒ Я рада, сестра. Теперь можно быть уверенными, что на протяжении этого года нас будет ждать все, что мы желаем, ‒ ответила я ей. Потом, осмотревшись, тихо хихикнули и решили немного пройтись. Я хотела провести Катю до дома. Она жила не так далеко, так что мы можем, никуда не торопясь, обсудить ее планы на ближайшее время. ‒ Завтра у меня будет новая запись, заодно и ты приходи, ‒ поделилась Катя новостью и пригласила в студию. Я неопределенно помотала головой, словно и хотела отказаться, но были сомнения по поводу своего решения. – Запишем новый кавер на твою любимую песню, если хочешь. Твой голос стал лучше. В чем-то она была права. Мой голос, похожий на свору визжащих под луной котов уже не был таким режущим и раздражающим. Катя непонятным способом смогла вычислить, что из меня что-то получится, и взялась за дело. Мне было очень неловко первое время, что отнимала у человека его свободную минуту, но подруга лишь отмахивалась. Этим она пыталась поднять во мне уверенность. ‒ Пение – это не только техника, это эмоция. Вместе со словами ты выпускаешь все, что в тебе есть. Это поможет чувствовать себя легче. Однако сейчас Катя не настаивала, понимая мои причины. Я видела, что она не обижалась, а скорее… тревожилась. Волновалась о чем-то. ‒ Луна, ‒ обратилась она ко мне, состроив провинившиеся глазки. – Мне… мне придется уехать. ‒ Куда? ‒ У меня второй этап в конкурсе, в котором участвую уже почти шесть месяцев. Он будет проходить в другом городе. Если я попаду в список, то, возможно, буду выступать в другой стране. ‒ Кать, я за тебя очень рада! – я крепко обняла ее, что та немного дернулась от неожиданности и оплела руками в ответ. – Ты обязательно прорвешься! ‒ Спасибо за веру, сис, ‒ поблагодарила она, произнеся эти слова в толстовку. – Я немного волнуюсь по поводу своей написанной песни, потому что мне кажется, что она слишком… ‒ Она великолепна, ‒ успокоила я ее, слегка похлопав по плечу. – Твои песни очень глубокие и чувственные, и мне приятно слушать их, потому что мало есть песен, которые трогают душу. Многие так тоже считают и я в том числе. Верь в себя, у тебя все получится. ‒ Луна, ты лучшая, ‒ тепло сказала она. – Если все состоится так, как я это ожидаю в своих мечтах, то мы это отпразднуем! Я слабо улыбнулась и почувствовала осиновый кол в груди. ‒ Да, это будет классно. ‒ Может, поедешь со мной, повидаешь мир. Заведешь новые знакомства, ‒ вдохновленная Катя продолжала строить планы на будущее, где была и я. Мне было трудно подавить тяжелый вздох. Я взяла себя в руки и спокойным, ровным голосом ответила. ‒ Посмотрим, Кать. Я не знаю, как все сложится. Насчет себя не парься, это мне на самом деле нужно больше времени, чем рассчитывалось. – Как ты себя чувствуешь? – осторожно поинтересовалась Катя. – … Есть прогресс? Если бы. – Ну… не такой большой, но имеется. Это не так легко отпустить, сама понимаешь. – Да, – она поникла. В ее глазах появилась грусть, губы задрожали, как и ее чистый голос. – До сих пор не могу поверить, что это на самом деле произошло. – Я тоже, Кать, – в груди начали с ужасным треском и болью ломаться ребра, будто что-то изнутри выламывало их в разные стороны. – Мне... до сих пор больно. Я увидела быструю перемену в лице у подруги. Она порывисто обняла меня, пытаясь этим загладить свою вину за неосторожно сказанные слова. – Ты не одна, Луна, – утешала Катя. – Мы с тобой в одной лодке. И пока этот шторм не закончится, я, твои родители, Дэн – все мы будем с тобой. – Спасибо, Кать, – тихо ответила я, стараясь дышать ровно. Слезы начали появляться на глазах, но мои ладони сжались, ногти по привычке вонзились в кожу, тем самым не давая мне расплакаться сильнее. – Нужно идти дальше, – продолжала она. – Маленькими шагами, на карачках, ползком – как угодно! Главное не стоять на месте. В это время мы будем рядом – помни об этом. Я слабо улыбнулась. ‒ Спасибо за поддержку, Катя, ‒ поблагодарила ее я, крепко обняв. – Я ценю это. – Всегда пожалуйста, сестренка, – с теплом в голосе ответила Катя. Мы стояли у ее подъезда, и я понимала, что настало время прощаться. ‒ Я буду здесь до послезавтра, – уточнила подруга. – Приходи завтра – просто повидаемся перед отъездом. Обещаю, скучно не будет. Я мысленно тяжело вздохнула, понимая, что завтра не случится, тем более послезавтра. В груди стало еще невыносимее, словно на легкие положили по две гири. Но я заставила себя улыбнуться и солгать ей против моей же воли. ‒ Хорошо, я приду, ‒ «уломалась» я, и Катя ласково улыбнулась. – Спасибо, что пришла на день Рождения. И за набор для рисования, он мне очень понравился. ‒ Я рада видеть твою улыбку. Она как подарок для нас, – она замолчала, задумалась и, тихо, почти шепотом закончила, невесомо положив руку мне на плечо. – Если у тебя возникнут неприятности или будет плохо – звони, я поддержу тебя. Помни, что у тебя есть мы, твоя семья. В этот миг я неожиданно для себя в порыве эмоций сделала шаг к ней, и мы обнялись на прощание. Ощущение, что ты стоишь на платформе и видишься с этим человеком в последний раз, а на фоне раздается требовательное пыхтение поезда, готового с минуты на минуту сорваться с места и унести частичку тебя далеко-далеко – всаживало образовавшийся кол все глубже и глубже. Последний взгляд, последняя улыбка, последнее слово, сорвавшееся с губ и утонувшее в общем шуме толпы. У меня выступили слезы на глазах. ‒ Спасибо, ты лучшая. Я… я люблю тебя, ‒ я хотела ей это сказать на прощание, признаться в правдивости своих теплых чувств. ‒ И я тебя люблю, ‒ ободряюще шепнула она и потерла спину, а точнее торчащий из-под кожи позвоночник. – Не плачь, в этот день ты должна радоваться. Новая жизненная ступень! ‒ Агась, ‒ я шмыгнула носом, стерев скатившиеся слезы. Расплетясь, я постепенно отступала назад, запоминая все черты названной сестры лучше. – Пока! ‒ Пока! Увидимся завтра! – Катя помахала мне на прощание, ослепительно улыбнувшись в последний раз. Я сразу же развернулась и быстро удалялась от дома подруги, едва не переходя на бег. Чтобы добраться до своей многоэтажки мне понадобилось две минуты быстрого бега. Я окинула свое гнездо теплым, но печальным взглядом, в котором застыли слезы. Жаль, что не смогу попрощаться с родителями, ласковой Муркой и жизнерадостным Морфи, иначе это выглядело бы странно. Дочь, которая упрашивала остаться на ночевку у подруги, почему-то резко вернулась домой, еще и вся в слезах. Пришлось снова солгать им. Как же мерзко на душе… ‒ Пока, пап, пока мам, ‒ через силу улыбнувшись, я послала им воздушный поцелуй. – Пока, Морфуша, Мурка. Не сильно горюйте по мне, ок? Мне никто не ответил. Тихий шелест листвы был единственным звуком на улице. Странно, но почему так тихо? Я не придала этому значения и, дернув плечом и больше не оборачиваясь, ушла прочь. Было ощущение, что невидимые цепи держат меня, не давая уйти во мглу, но позже каждый шаг сопровождался с некой легкостью и отстраненностью от всего. Ничего больше меня не держало здесь. Я растворилась в воздухе, словно сахар в чае. Куда я направлялась? В одно местечко, где меня никто не услышит и не увидит. Последний автобус прибыл через пять минут. На улице было безлюдно, да даже если бы были здесь люди, на меня никто не обратил бы внимание, так как я одета не очень броско (черная толстовка с красным капюшоном, темно-синие джинсы на высокой талии, белые кроссовки). Я представляла, как буду катить по городу около получаса, пока не выйду на предпоследней остановке, достаточно мрачной. Меня встретит пустынная площадь, а чуть пройдя дальше по разбитой каменной дороге, увижу огромную тень, которая является давно заброшенной церковью. Говорят, она перестала быть действенной после одного страшного инцидента, произошедшего там, другие – из-за того, что город стал разрастаться. Теперь это место, все еще носящее в себе некую святость, находилось далеко от шума, суеты, грязи и дыма, храня молчание и рокот моря. Наверное, поэтому я и выбрала эту локацию. Хочу побыть немного наедине с открывавшейся природой. Ощущение, что еду на похороны. Все так и было. Хотелось, чтобы все наконец закончилось. То, что было во мне – лишь пустота. То, что я испытала тогда среди родных – фейерверк, на миг заполнивший это пространство, а после – тьма, безысходность и потерянность. Все это было просто краской, пытавшейся перекрыть предыдущий цвет. Он по-прежнему продолжал просвечивать. Верхний, еще не закрепившийся слой смоется, как только пойдет проливной дождь. На данный момент я видела только один выход. И это... За окном открывался вид на горящий город. На пустующих улицах ярко горели вывески многочисленных магазинов, забегаловок, достопримечательностей, сохранившихся до этого времени. В наушниках играла тихая музыка. Становилось тяжело дышать, как только думала о предстоящем. Но мысли о том, что я все еще нахожусь здесь после стольких неудачных попыток, убивали сильнее. Мне нет места в этом мире. Он ясно дал понять, что таким, как я, не выжить среди чудовищ, питавшихся страданиями других живых существ. Я давно призналась себе, что уже мертва, а по земле бродит моя оболочка, лишенная каких-либо эмоций и стремлений. Я не должна была жить, но что-то выпихнуло меня обратно сюда. Для чего? Зачем? Все равно мы когда-то умрем, все то, что мы испытали, исчезнет и обратится в ничто. Никто меня не запомнит, и мое имя будет лишь выгравировано на могильном камне. Мы рождаемся и умираем, лишенные всякого смысла. Мне нет смысла здесь больше находится, так зачем вообще пытаться? Если вы думаете, что я слабохарактерная, то спешу разочаровать – нет. До этого момента я слишком долго пыталась скрывать, что неизлечимо страдаю. Мне не хотелось огорчать своих родителей, подругу, что мне не становится лучше, но я устала им врать, давать ложные надежды, что из меня получится что-то путное. Мне больше не хочется влачить свое существование по этим местам, зная, что моя жизнь не имеет большей ценности, чем у мака. Эти цветы расцветают и полыхают своим ярким пламенем, а потом осыпаются через два-три дня. Короткая, но яркая жизнь. Очень похожая на мою. Я отцвела свое. Неожиданный рывок старого автобуса, что я дернулась вперед, а потом откинулась назад, больно стукнувшись затылком, вернул обратно в реальность. Ух-х, ну ладно, и на том спасибо, что довезли. Молча кивнув на прощание водителю, я спрыгнула с транспорта. Автобус исчез в ночной дымке, растаяв в ней без следа. Подъем на недосклон занял долгое время, столетняя дорога превратилась в месиво асфальта и пыли. На богом забытой остановке горел один-единственный фонарный столб и так слабо, что от самой луны было больше проку. По крайней мере за год, который провела здесь после уроков, я никого не встречала, но это не означало, что оно совсем заброшенно. Об этом говорили сожженные костры или мусор, «любезно» оставленный в развалинах. Ради собственной безопасности я носила ножик, потому что это намного эффективнее, чем слова: «А давайте жить дружно?» Я широкими шагами продиралась сквозь высокую траву. Новый шаг отзывался гулким стуком в голове, вызывая краткое сжатие черепной коробки. Я приходила сюда только в светлое время суток, а сейчас чувствовала себя, словно снимаюсь в фильме ужасов. Брось, забудь про страх. Осталось не так долго, возьми себя в руки. Выдохнув, я обогнула кусты крапивы и заросший сорной травой шиповник, приближаясь к большому каменному зданию. Я отогнула ржавые прутья и осторожно пролезла в окно. Оно было разбито и зарешечено, но мне удалось принести ножовку и отпилить стальные прутья, но не до конца, а так, чтобы можно было сгибать и разгибать. Это заняло у меня день, но был видимый результат. Внутри гулкого здания еще сохранилась роспись на стенах и потолках, а также потрескавшийся со временем живописный пол. Осыпавшаяся штукатурка усыпала все, что можно, в углах клубилась паутина. Но несмотря на это, здесь остался тот дух церкви, наполняющий чем-то незабвенным, неземным. При виде всего у меня замирало сердце, словно чувствовало некоторое волнение и что-то схожее с восхищением. Церковь была достаточно большой и имела очень высокую колокольню. Наверху была площадка, где звонарь должен был звонить в колокол, а если подняться еще выше, то можно увидеть сам источник завораживающего звука. Но здесь теперь была просто сгнившая толстая веревка. Зато можно спокойно сесть и наблюдать свысока за всем, не боясь провалиться. Мне нравилось это место, и именно из-за этого выбрала его в качестве последней локации, где оставлю еще теплый след. Я окинула взглядом погруженную во тьму природу. Ветер играл среди листвы, тем самым вызывая ее тревожный шелест. Отсюда открывался хороший вид на город, а если повернуться на сто восемьдесят градусов, то можно увидеть серебряную ленточку, которая все время то таяла, то снова становилась явной на морской воде. Церковь находилась почти на обрыве, как Ласточкино гнездо, и с каждым годом под зданием исчезало основание. Рано или поздно, эта достопримечательность полетит в воду. На небе светила полная луна, поэтому звезд казалось намного меньше, чем их было на самом деле. Желание посмотреть снова на город, где среди сотен тысяч других людей мирно спали те, кто когда-то боролся за мою жизнь, обвивало мое сердце тугим шнуром. Я зажмурилась, да так, что перед глазами запрыгали ярко-красные пятна. Простите. Простите меня. Мне жаль, что я заставила вас поверить в то, что одним днем мне станет лучше. Но я больше не могу так поступать с вами. Невозможно спасти того, кто сам не ищет спасения. Говорят, что если нам не рады, то мы должны уходить из этого места. Не оборачиваясь, не жалея ни о чем, собрать всю свою гордость и силы. Найти в себе достоинство и никогда не возвращаться, ни при каких обстоятельствах. Может, это будет мое единственное решение в жизни, которое я сделаю верно. Мимолетный взгляд упал вниз, сорвавшись с потрескавшегося кирпича, пока не исчез среди притихших вод. Высота от вершины башни до поверхности моря довольно большая. Ноги впервые задрожали, руки вцепились в толстовку, но даже сквозь ткань я ощущала, как кожа горела от силы сжатия. Я сделала шаг назад, не сдержалась и оглянулась. Старые сомнения закопошились где-то в темном углу разума, но я тут же разогнала их. Нет. Хватит. Сейчас или еще один обреченный год мучений. Глубокий вдох, резкий выдох, глаза с твердым намерением посмотрели на море. Еще один резкий шаг, потом еще – быстрый и безрассудный, а за ним последовал сильный, убийственный прыжок. Инстинкт самосохранения врубил тревогу по всему организму, он с особой силой пытался обездвижить мои конечности, не дать совершить задуманный разумом побег. Но все было тщетно. Прыжок стал точкой невозврата. По крайней мере я так думала до следующего момента. В лоб прилетел сильный удар да такой, что я вскрикнула и со всей силы упала на спину. В ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами. В голове – пригоревшая каша и невыносимая боль. Удар словно очистил разум от всех тяжелых мыслей, но оставил незамутненное болезненное жжение. Помимо головы болела спина, жгла рука, на которой содралась кожа. Так я пролежала несколько минут, прежде чем начала что-то видеть. Голова все еще не соображала. Для того, чтобы она начала работать, требовалось время, которого у меня не было. С невыносимой тяжестью я сначала медленно перевернулась на бок, аккуратно села и устремила еще не совсем ясный взгляд на то, что могло остановить меня от рокового прыжка в руки смерти. Передо мной ничего не было. Все чисто. Все то же море, небо, луна. В голове проходил звон, превратившийся в писк. Что за чертовщина? ‒ Мисс Луна, хоть Вы имеете все задатки, чтобы стать великим человеком, но явно не хороши в основе безопасности жизнедеятельности. Вы должны знать, что от обрыва или края нужно держаться на расстоянии метра или полтора, а еще желательней – не бродить по полуразвалившимся зданиям, которые в любую секунду могут обрушиться на Вашу светлую голову.