Путь к исцелению.

Геральт пытался найти брешь в сделке с Йен и посчитал, что отправиться туда, где они оставили лошадей, будет хорошим решением. Она говорила о следующей встрече с парнем, и Геральт надеялся просто не пересекаться с ним наедине. Рассчитывал, что когда он вернётся, Лютик и Ламберт тут же уедут. Он знал, что Лютик уже очнулся, и за те пару дней, в которые ведьмак отсутствовал, должен был прийти в норму. Геральт боялся. Боялся этой сделки и боялся видеть самого Лютика. Чем дольше он думал, не занятый в пути больше ничем, тем сильнее его уверенность в том, что он просто отпустит барда, рассеивалась. Геральт видел Ламберта перед отъездом. Практически даже счастливого. Это било под дых. Геральт думал, что уже принял все решения по поводу Лютика, но понимал, что чувствовал ревность. Он правда больше не хотел быть мудаком по отношению ни к кому из них. Ни к Лютику, вновь приближаясь к нему с теми же намерениями, ни к Ламберту, начиная вновь глупое соревнование, ни к Йен, вновь осознавая то, что любит он вовсе не ее, а барда. Не как Ламберт, далеко не так. Потому что Ламберт хотел, чтобы Лютик принадлежал только себе, чтобы тот имел право выбора. Геральт хотел, чтобы Лютик принадлежал ему. Белый волк осознавал, что это неправильно, что это ненормально. Потому что Лютик заслуживал быть свободным, заслуживал жить. Он надеялся, что вдали от него за эти дни сможет изменить свои мысли на этот счёт. Но с каждым часом Геральту казалось, словно его кто-то подменяет. Что-то было не так, и он не понимал, что именно. Да, где-то глубоко в себе он зарывал мысли о том, что бард должен именно принадлежать кому-то. Что за него должны вестись торги как за вещь, потому что именно так сам Лютик себя и преподносил. Но это было чем-то из разряда больных желаний, которые самому Геральту и не свойственны. Ему приходилось зарывать их, ведь он не извращенец и не насильник, тем более что, Лютик ему дорог как человек. Но в какой-то момент эти мысли и желания стали зарывать все остальные, как бы Геральт ни боролся. Чем ближе он подъезжал к особняку чародейки, тем хуже ему становилось. Он вспоминал ту покорность, с которой Лютик вытворял все те вещи в тот день, и одного этого хватало, чтобы Геральт становился одержим им. Если бы Лютик делал это все ещё и по своей воле, был бы с ним добровольно, Геральту большего от жизни не нужно было бы. Остатками здравого рассудка он надеялся, что когда подъедет к воротам, выйдет Ламберт и, увидев свою лошадь, скажет что-то вроде: «Наконец-то мы можем съебаться отсюда». Но когда Геральт подъехал к особняку, то никто не вышел. Да, внутри сейчас должно быть всего три человека, но все равно ему показалось, что слишком уж тихо. Он обошел зал и несколько комнат, прежде чем в одной из гостевых спален не нашел Лютика в компании одной лишь книги, и то, которую бард уже ставил обратно на полку. - О, Геральт, привет. Я думал, что ты совсем уехал, - улыбнулся ему Лютик. Так тепло и дружелюбно, будто Геральт вовсе и не трахался с ним против его воли. Это уже не было сомнениями по поводу того, что Ламберт мог оказаться неправ, и Лютик на самом деле мог сам хотеть всего этого, а потом просто разыгрывал роль жертвы. Геральт был уверен в этом. - Нет, лошадей просто привел, - безразлично сказал Геральт, наблюдая за тем, как Лютик подходил к столу. Все ещё медленно, немного неуверенно. В какой-то момент Геральту показалось, что Лютику больно, но лицо у того совершенно спокойное. Бард чувствовал себя в безопасности. Считал Геральта другом, доверял ему, относился как человеку. Но, как и говорил еще когда-то давно Ламберт, людей Лютик должен бояться гораздо сильнее, нежели чудовищ. И его ошибкой было не относить Геральта к тем самым людям. - Как ты? – спросил Белый волк и подошел к нему ближе. Остановился сбоку, но всё ещё не смея коснуться его. Остатки былого самоконтроля, которым так славились ведьмаки, не позволяли этого сделать. Те остатки, которые принимали за него правильные решения в тот день, когда они оказались в этом доме. Когда он обещал себе больше не лезть к Лютику. Но которые сейчас нещадно сдавались под тем натиском желания, которое испытывал Геральт, смотря на барда. - Намного лучше, - Лютик пожал плечами и огляделся. – Ты, наверное, Йен ищешь? Она тут все это время распиналась о том, какой ты мудак. - Да, это ее любимое дело, - усмехнулся ведьмак. И больше сдерживаться не получалось. Не хватало сил. Он слегка коснулся его, поправляя упавшую на глаза прядь волос. И взгляд Лютика тут же изменился, да и сам парень стал напряженнее. - Как и всех вокруг, - Лютик издал нервный смешок. Геральт догадывался, что тот чувствовал. Словно в одной клетке со зверем. Если в первый раз Геральт ничерта не знал и был ведом ложным желанием самого Лютика, то теперь, зная все, ведьмак был опасен. Он будто бы подкрадывался к нему со своим напускным спокойствием, но готовый в любой момент кинуться на него и разорвать. - А ты, Лютик? Кем ты меня считаешь? - Ну, я слышал некоторые истории о тебе. Думаю, ты самый благородный из ведьмаков. - А если без историй. Для тебя, - давил на него Геральт. - Как-то я думал, что из тебя вышел бы неплохой старший брат, - слабо усмехнулся Лютик. Скажи он это два дня назад, Геральт бы условился на таких взаимоотношениях. Но сейчас, когда он легонько поглаживал Лютика по загривку, а тот ластился к нему, понял, что не сможет никому его отдать. Он мог с лёгкостью делиться Йен, она сама это выбирала. Но с Лютиком одни только мысли о том, что парень вытворял с Ламбертом то же самое, что и с ним, пробуждали неистовую злобу. - А если подумать между мной и Ламбертом? – он почувствовал, как по телу Лютика прошла дрожь. Бард выглядел потерянным, напуганным. Потому что в голосе Геральта сталь. Лютик не ответил. Ему страшно и поэтому он стал делать то же, что и всегда. Потому что только с Ламбертом за правдой не следует боль. Дрожащими руками Лютик расстегнул его куртку, совершенно не смотря на ведьмака. Но Геральта это не устраивало, и он, схватив его за подбородок, заставлял парня смотреть на него. Но Лютик, хитрый уж, закрыл глаза и тут же поцеловал его. Геральт старался не терять бдительности, потому что хотел, чтобы Лютик знал, с кем он сейчас, но бард стал блуждать руками по его телу, легко сжимая плечи, и в купе с его горячим судорожным дыханием это так расслабляло, что Геральт просто терялся в нем. - У тебя есть шанс отказать мне. Просто скажи «нет», и я оставлю тебя в покое. Но если ты продолжишь, то я уже не отпущу тебя, - сказал он, подталкивая Лютика к кровати. Но парень все так же молча упал на кровать и потянул ведьмака за собой. Он не верил ему. Видел взгляд Геральта, чувствовал по его холоду, насколько тот может оказаться жесток. Если бы Лютик попытался отказать, то, казалось, Геральт переломит ему все кости. В этот раз Лютик не оседлал его. Геральт ему не позволил. Навис над ним, подминая под себя, и Лютик почувствовал себя запертым. Геральт уже не видел в его глазах той отрешённости от происходящего, как в первый раз, когда руки барда действовали чисто механически, привычно. Он видел в его глазах страх, боль, предательство, и ему стало не по себе. Он никогда не видел Лютика таким. Ламберт, может быть, видел. Но Геральт не знал, что с этим делать. Что-то внутри кричало ему остановиться, пока еще не поздно, но у Геральта не было сил. Словно они оба заперты. Лютик заперт под Геральтом, а Геральт заперт в самом себе. Лютик все еще пытался что-то делать. Пусть и смотрел на него с первобытным ужасом, но все равно мягко касался и целовал, почти любовно. Пытался сделать так, чтобы все прошло хоть сколько-нибудь легче. Относился к ведьмаку как к человеку, который, хотя бы из сострадания, не то что бы прекратит все это, Лютик не верил в то, что если кто-то пошел с ним на это, то сможет остановиться, но хотя бы будет не настолько безумен и жесток. Геральт видел его попытки, но в этот момент он не был человеком. Не был тем, кто в первый раз был готов убивать за него. Он был тем, кем считают всех ведьмаков. Чудовищем. У парня не было больше возможности сделать что-либо, когда Белый волк грубо перевернул его на живот. Сперва ведьмак нежно провел рукой вдоль его позвоночника, заставляя Лютика послушно выгнуться. И бард хотел верить, что все не будет так плохо. Он не знал Геральта до конца. Слышал только от Ламберта, что у всех ведьмаков рано или поздно бывает срыв, во время которого они жестоки со всем, что находится рядом. И сперва Лютик подумал, что это оно, и Геральта просто нужно немного успокоить. Но сейчас ему казалось, что ведьмак хочет немного иначе, нежели в первый раз. Грубее. И эти надежды разрушились, когда Геральт надавил ему меж лопаток, прижимая к кровати. Склонился ниже, шумно и по-животному вдыхая его запах. Он вдавливал его лицом в подушку, больно сжимая в руке волосы. - Скажи это. Скажи, что принадлежишь мне, - прорычал ведьмак ему на ухо. Но в ответ Лютик молчал. Геральт может считать, что тело барда принадлежит ему. Лютику плевать. Ведьмак может делать с ним все, что угодно. Он выдержит. Всегда выдерживал. Но душой Лютик принадлежал только Ламберту и никому более. Младший ведьмак пытался воспитать в нем былое самоуважение, но единственное, что сейчас останавливало барда от лжи - уважение к самому Ламберту. Лютик не мог предать его. Все это - всего лишь тело. Оно никогда не принадлежало самому Лютику. Они смогут разобраться с этим. - Ну же, говори, - приказал Геральт. Неподчинение всегда заканчивается болью. - Нет, - задушенно ответил Лютик и услышал хриплый, какой-то совсем нездоровый, смех. - Не пытайся строить из себя больше, чем ты есть. Ты просто шлюха, ничего более, - ведьмак принялся едва ли не срывать с него штаны, раздвигая его ноги, которые Лютик упрямо пытался сомкнуть. - Думаешь, ему ты нужен за чем-то иным? Думаешь, что если станешь нормальным человеком, он будет видеть в тебе нечто большее, чем бездонную дырку? Геральт был зол. Отчаянно зол. И это сподвигло его войти практически на сухую. Он считал Лютика просто вещью. Даже уже не шлюхой, потому что те хотя бы требовали оплату за это дерьмо. Это не было его мыслями. Это был не он. Ему нравилось то, насколько в этот раз Лютик ощущался тугим. Ламберт все же не такой мудак, как он, не стал бы трогать барда, когда тот не до конца здоров. Геральту нравилось то, как парень старался не издавать звуков под ним, пряча свое лицо в подушке, и до побелевших пальцев сжимая в руках простыню. В какой-то момент все превратилось в изнасилование, Геральт понимал это. Если до этого все можно было с натяжкой котировать как принуждение, то теперь, услышав задушенный вскрик, он почувствовал, что порвал его. Но остановиться не мог. Хотел, да только тело действовало вместо него. Лютик под ним скулил. Старался не кричать, чтобы не разозлить ведьмака, но боль оказывалась сильнее. И все равно не пытался выбраться и сбежать. Бесполезно тягаться против ведьмака, в котором мало что осталось от человека. Станет только хуже. Хуже, чем было всегда, потому что теперь все на самом деле могло кончиться его смертью. Чего ведьмаку стоит свернуть ему шею? Геральт помнил о словах Йен, понимал, что это ее рук дело. Чародейке мало было, чтобы Геральт вновь просто принудил Лютика к этому. Ей было мало того, что ведьмак после все равно долгое время не смог бы прикасаться к кому-то. Чародейская месть никогда не была простой. Йен знала, что если бы Геральт был собой, то он не стал грубо обращаться с бардом. Да, это все еще было бы предательство по отношению к Ламберту и унижение по отношению к Лютику. Но, по крайней мере, он всеми силами старался бы быть аккуратным, и активнее пытался склонить Лютика к отказу. Умолял бы об этом, потому что не хотел, чтобы парень переживал все это вновь. Но Геральт ничего не мог сделать с внушенными желанием и одержимостью. Он так же заперт, как и сам Лютик. Он понимал, что Лютик плачет, но совсем тихо, практически беззвучно. Когда ведьмак стал грубо толкаться в него, набирая обороты, Лютик закричал от боли, не имея сил больше сдерживаться. Геральт хотел сдохнуть в этот момент. Потому что он кончил под эти крики. И вместе с этим к нему стал возвращаться контроль над телом, и приходило полное осознание произошедшего. Теперь он не просто один из многих, кто повелся на покорность и ложное желание Лютика. Теперь он один из тех, кто сделал его таким. Ведьмак старался не думать о том, что совершил. Сейчас его волновало лишь то, как бы выйти из Лютика, не доставив тому еще больше боли. Его впервые тошнило при виде крови, которая небольшим пятном расползалась по кровати под парнем. Геральт старался сделать все как можно медленнее и осторожнее, но бард все равно сдавленно простонал, зажав рот рукой. Лютик никогда не винил Геральта. Он постоянно оправдывал его перед Ламбертом. Геральт не был плохим, все совершают ошибки рано или поздно. Но сейчас ему было больно. Он доверял Белому волку. Доверял настолько, что подпускал к себе, когда находился один. Не чувствовал угрозы с его стороны. И сейчас Лютик не хотел винить Геральта. Он сам виноват в том, что не послушал Ламберта, что не был осторожен. Это уже не было так просто, как в первый раз. Ему больно, его вот-вот стошнит, и казалось, что он задыхается. Но все это не было важным. Он боялся, что все закончится бойней. Боялся не за себя даже, а за то, что Ламберта это сломит окончательно. Лютик каждый раз видел, что после злобы и ярости, у ведьмака наступала усталость и апатия. Да, ради самого Лютика он старался не показывать всего этого, но это не отменяло факта того, как все обстояло на самом деле. Ему не страшно, что Ламберт оставит его. Он просто хотел, чтобы даже после этого Ламберт продолжал жить нормально. Геральт хотел сказать что-нибудь, как-то успокоить. Извинениями здесь не поможешь, но он мог хотя бы попытаться объяснить, что это был не он. Но вряд ли Лютик стал бы его слушать. Парня и трогать-то страшно. Ведьмак услышал, как дверь в комнату открылась, и обернулся. На пороге стоял Ламберт. Если бы все вышло так, что Геральт принадлежал себе, то, может быть, Ламберт просто возненавидел бы его. Возможно, они бы снова подрались, но на этот раз все закончилось бы гораздо хуже, чем в прошлый. Но сейчас, заметив на кровати кровь и бледного барда, едва сдерживающего крик, Ламберт смотрел на Геральта как на тех, кого они убивали в подземельях. Не как на человека. Не как на того, кто вообще достоин жить. И Геральт принял бы смерть от его рук прямо сейчас. Но Лютик еле как поднялся с кровати, и Ламберту пришлось подойти к нему, потому что бард просто упал в его руки, не в состоянии устоять. - Ламберт, пожалуйста, не надо, - просил он, когда младший ведьмак подорвался кинуться на Геральта. Удерживать его физически было тяжело для него, потому что без опоры он сам упал бы, куда уж тут сдерживать разъяренного ведьмака. Но Ламберта сдерживало другое. Его дрожь, его голос, который, ведьмак впервые слышал, что вот-вот сорвется. - Давай уедем, пожалуйста. Прямо сейчас, - Лютик отчаянно цеплялся за его одежду. – Пусть это все останется здесь, а мы просто уйдем. Только мы, вдвоем. И никогда больше не станем частью этого, пожалуйста. Не отводя взгляда от Геральта, Ламберт снял себя куртку и накинул на барда, осторожно прижимая того к себе, чтобы успокоить. Он старался не давить на него. Лютик дрожал как осиновый лист, и, казалось, тронь не так - распадется на глазах. Как бы сильно его не тянуло уничтожить Геральта самым кровавым способом, насколько бы легче от этого не стало, он не сделал и шага в его сторону. Это уже не было привычной яростью. Предательство, опустошение. Хладнокровие. Его останавливал только Лютик, которому станет хуже, Ламберт понимал это. У барда чувство вины и без того всегда зашкаливало, и ведьмак понимал, что даже после этого парень попытается как-то выгородить Геральта, сделав себя виноватым. А если Ламберт еще и убьет Белого волка прямо сейчас, то ему можно больше даже не пытаться вытащить Лютика из всего дерьма, что с ним творилось. Лишь жить с последствиями собственного выбора. Он сделает это потом. Намеренно пойдет по следу Белого волка, оставит Лютика на пару часов в какой-нибудь таверне, а сам свершит все, что задумал. Согласившись уехать, Ламберт осторожно поднял барда на руки и понес в сторону их комнаты. Геральт хотел броситься за ними. Не мог оставить все это так. Пусть Ламберт и убьет его, но он должен был попытаться объясниться. Но вслед за ними на пороге появилась Йеннифэр. Вид у нее был самодовольный, властный, но стоило ей заметить кровь, тут же на ее лице смешалась брезгливость и что-то более глубокое. Жалость. Геральту не хотелось говорить с ней. В этот момент он испытывал к ней лишь ненависть, но понимал, что единственный, кого должен ненавидеть – он сам. Геральт должен был послушать Ламберта еще тогда, давно. У него была Йен, и он не должен был относиться к ней так по-свински, предавая. Но он все равно пошел на поводу у своего желания. И теперь чародейка всего лишь показала ему, что желание может быть и таким. Уничтожающим.