Холод и тепло

      Геральт вытащил из кучи толстую ветку и кинул в костёр, взял вторую и подгрёб осыпавшиеся головешки в кучу. Отряхнул руки и уставился на яркие, слепящие языки пламени, над которыми вились и гасли оранжевые искры. То ли думал, то ли не собирался отвечать.              — Геральт, — Лютик придвинулся самую капельку ближе, — я на тебя не в обиде за крик. Я не знал, что у вас произошло с Борхом и Йеннифер. Если бы знал, что я не вовремя, я бы не подошёл к тебе. Или подошёл с другими словами, с поддержкой. Я был бы рад хоть чем-нибудь тебе помочь.              Ведьмак повернул голову, окатил презрением свысока.              — Мне не нужна поддержка, — произнёс он и снова уставился на огонь. — Тем более твоя.              — Знаю, — кивнул Лютик, — ты — одиночка, со всеми своими бедами справляешься сам.              — Вот именно.              — И тем не менее, Геральт, я хочу, чтобы ты знал: у тебя есть друг, ты всегда можешь на меня положиться. Я извиняюсь перед тобой, что был навязчив, пристал, не разобравшись, с, по сути, неважными вопросами. И если надумаешь извиниться передо мной за грубость, я приму твои извинения.              Не дожидаясь ответа, Лютик встал и пошёл искать тихое место для сна и разбирать котомки, которые здесь оставил по дороге в горы. Красть из них было нечего, поэтому краснолюды их не тронули. Геральт подкидывал ветки, шурудил палкой в костре, оглядывался на Плотву, когда та вдруг всхрапывала или отфыркивалась. Молчал, будто рот ему запечатали сургучом.              Лютик и на это не обижался. Просить прощения вслух трудно. Он знал — надеялся, — что в душе Геральт раскаивается и сожалеет: на его лице, с пляшущими на нём отблесками пламени, была та же самая скорбь, как и тогда, когда он винил себя в смерти Борха.              *       В силки попался молодой кролик, много бегавший и мало евший. Пока Белый Волк сдирал с него шкуру и потрошил, Геральт соорудил вертел из срезанного с ракиты прута и двух рогатин. Тощую тушку подвесили над огнём.              — Предвкушаю грандиозный ужин! — бард крутился рядом и давал никому ненужные советы. — Перцу сюда красного или соуса какого. Боги, мой желудок предвкушает, что этот глупенький малыш, не заметивший капкан, не сравнится ни с одним блюдом, которые я едал при дворах князей и королей!              Геральт закатил глаза.              — Потому что ты голоден, — спокойно объяснил Белый Волк, посыпавший поджаривающееся мясо скудной щепоткой соли.              — Возможно! А возможно и нет! На природе после долгого пути еда всегда вкуснее, чем в душных дворцовых залах, где воздух пропитан потом и газами пьяных вельмож и ещё неизвестно, что тебе подсунул повар. Разве нет?              — Я не могу судить, — пожал плечами Белый Волк, облизал пальцы и уселся на чурбачок по другую сторону костра, — в королевских и княжеских дворцах я редко бываю дальше кордегардии и в самом удачном случае мне подносят кружку пива. На пиру я был всего один раз — у королевы Калантэ в Цинтре.              — О! О! — воздевая руки к небу, заверещал Лютик. — Мы с Геральтом тоже были у неё на пиру по случаю пятнадцатилетия Паветты!              Геральт глубоко вдохнул и принялся переворачивать шипящую тонким слоем жира тушку кролика.              — Постой-постой, — изумился чужой ведьмак, глядя то на него, то на Лютика, — вы были вместе?              — Вместе! — не давая слова вставить, влез Лютик. Впрочем, Геральт и не хотел участвовать в разговоре, как и слушать хвастливое враньё. Перевернув тушку, он пошёл в темноту к Плотве. Его проводили вопросительными взглядами, не более того.              — Меня пригласили услаждать слух гостей великолепными песнями и балладами моего сочинения, — вещал в это время бард, — а я попросил Геральта пойти со мной, чтобы… — он замялся, — охранять меня от рогоносцев, которые стали ими по моей вине.              — Знакомо, — усмехнулся Белый Волк. — Извини, продолжай.              — С радостью! Мы пришли на банкет, а Калантэ вся такая грозная, воинственная, только с битвы прискакала — в доспехах, в крови поверженных врагов! Угольные волосы разметались!..              — Угольные? Мы будто о разных Калантэ говорим…              Геральт гладил кобылу по крупу, по гриве, шептал, успокаивал. Ведьмачий слух доносил до него разговор попутчиков во всех мелочах — восхищённые возгласы, размеренную хрипотцу, вздохи, смешки. Его злила внезапная сплочённость двух противоположностей. Он не понимал, как можно ладить с пустомелей, терпеть его высокопарный слог. От несмолкаемого бахвальства сдавливало черепную коробку.              — У вашей Львицы пепельные волосы? — изумился Лютик. — Ну у неё дочурка-то да, блондинка, но я не придал значения.              — И пригласила меня королева собственной персоной, потому что, думаю, кроме неё, никто не мог приглашать лишних гостей, — продолжил объяснять разницу Белый Волк, — посадила инкогнито за стол, представила хозяином из Четыругла. А пел цинтрийский бард Драгодар, седовласый дедуля. Скорее мурлыкал под нос, чем пел.              — Не знаю никакого Драгодара. В нашем мире Калантэ не пожелала слушать никого, кроме меня.              — Охотно верю. Также думаю, что ей понравилось.              — Не сомневайся! — бард вскочил на бревно, поднял руки, как балаганный актёр перед началом представления. — Идёт банкет, столы ломятся от рябчиков и устриц, а все взгляды устремлены на меня, и я пою!.. Да-да, именно так и было. — Лютик слез, уселся. — Высокородная Калантэ заказала мне веселые песни. Видимо, знает весь мой репертуар. А молодой Крах ан Крайт и другие ярлы подтвердили, что помнят их наизусть. По крайней мере ту, где поётся о встрече с эльфами на краю света.              Геральт вернулся к костру под предлогом переворачивания тушки кролика, сочный мясной запах которой наверняка уже привлёк хищников со всей округи.              — Отчего же ты молчишь, что уважаемые ярлы уличили тебя во лжи в твоих балладах? — обратился он к Лютику.              — Ну да, — сконфузился Лютик, втягивая голову в плечи, — было такое. Я немного приукрасил для яркости образов.              — Поэзия без приукрашения сравнима с лодкой без вёсел, — поддержал его Белый Волк, — или с кувшином без молока. Вещь хорошая, но бесполезная. Мне мой Лютик миллион лекций на эту тему прочитал, так что я смирился с приукрашиванием.              — Мне… мой… Геральт, — Лютик с опаской взглянул на него, — помог избежать поругания. И ещё… если выкладывать правду про тот банкет, он спас меня от разъярённого ревнивца, застукавшего меня однажды в постели со своей женой. Геральт сказал, что в детстве бык боднул меня по яйцам и с тех пор я евнух.              Белый Волк округлил глаза, повернулся к Геральту.              — И сколько Лютик с тобой потом не разговаривал?              — Хм, — ответил Геральт тоном «очень мне надо с ним разговаривать».              — Если бы ты сказал такое про моего Лютика в самой безвыходной ситуации, будь он даже припёрт вилами к забору и наполовину проткнут, он бы тебе не простил. За испорченную репутацию пришлось бы за ним неделю ходить.              Геральт промолчал. Отщипнул кусочек мяса, попробовал. Оно прожарилось и было в меру жёстким.              — Давайте есть.              Тушку сняли и разделили. Геральт отдал более мягкую заднюю часть Лютику, чтобы его заступник не принялся снова укоряюще смотреть. Ели неторопливо, хотя аппетит у всех был зверский, порции растягивали, обсасывая каждую косточку. Белый Волк добавил к ужину по склянке спирта.              — А что же Паветта? — возобновил он разговор. — Кто стал её женихом?              Вопрос был адресован обоим, но Геральт и ухом не повёл, причмокивая хрустящим кроличьим хрящиком. Лютик подождал, поглядывая на него и воображая, что он жаждет пересказывать сплетни. По перепачканному золой и жиром лицу пробежала неуловимая тучка, а потом бард воодушевился.              — Руку принцессы получил славный Йож из Эрленвальда! — продекламировал он. — Заколдованный рыцарь! Драка за него разгорелась пожарче стычки между Бругге и Эббингом! Сама Львица пыталась заколоть его отнятым у Турсеаха мечом! Геральт зарубил десяток человек, защищая шипастого лорда! Но спасла избранника сама Паветта. Завопила не своим голосом, а потом они кружились в воздухе под сводами… Хотя, наверно, ты сам это видел…              — Не всё, — ответил Белый Волк, усмехнулся: — Жаркой стычки не было, магические силы проснулись в Паветте раньше, чем с головы Йожа упал хоть волос. То есть — хоть иголка… Ну, а потом что было?              Он устремил взгляд на Геральта. Острый, пронизывающий, со скрытой болью. Геральт в ту же секунду ощутил похожее чувство, понял. Между ним и двойником будто протянулась связующая нить, общая беда, общая ошибка и общая ненужная ответственность. Геральт был бы рад как никогда именно сейчас предоставить право ответа барду и хоть до утра слушать его болтовню, но кто бы сейчас ни ответил, Белый Волк поймал другой конец телепатической нити.              — Я поставил это условие Дани, — проговорил он и опустил голову, оторвал обглоданную косточку и бросил в огонь. Пламя взвилось, зашипев.              С минуту над поляной стрекотали только цикады. Даже Лютик угомонил свой длинный язык и неловко жался к чужаку.              — Значит, у нас двоих есть неожиданности, — нарушил гнетущую тишину Белый Волк. — Я не буду забирать ребёнка.              — Я тоже, — сказал Геральт, ведя взглядом по тёмным кустам, и, кинув в костёр остальные объедки, встал. — Пройдусь и спать. Благодарю за ужин.              Он нашёл протоптанную им же самим во время сбора хвороста тропинку и, расширив зрачки, углубился в лесок. Дошёл до овражка, где убили сэра Эйка из Денесле, спустился в сырую ложбинку, отлил под кустами бузины, зашагал дальше. Грудь сдавливал обруч тоски, избавиться от которого не помогала прогулка в одиночестве. Иногда ветер доносил неразборчивые обрывки фраз и смех.              Обходя пеньки и валежник, Геральт думал о Белом Волке, о Геральте из Ривии, о другом воплощении себя. Он ведь такой же скиталец, гонимый всеми бродяга, испытавший на себе всю несправедливость мира, всё его несовершенство, всю грязь. Которому проще выжить одному, ни на кого не рассчитывая. Почему же тот Геральт из Ривии смеётся над идиотскими шутками барда — почти незнакомого барда, лишь внешне похожего на потерянного приятеля — и опекает его?              Геральт обнаружил себя перед колкими зарослями дикой малины. От ягод поднимался спелый аромат.              Плюнув на гордость, он быстро нарвал пригоршню взамен той, которую так и не попробовал Лютик, и свернул на обратную дорогу.              Голоса стали чётче. Позёвывая, ведьмак и бард продолжали обсуждать Цинтру.              — Убил шелку, да… — говорил Лютик, уже не восклицая, а бормоча. — Огромную. Вымазался в её кишках. С ног до головы, ты бы видел. И это было самое лучшее в тот злосчастный день, да и за всё путешествие с ним — когда я отмывал его в бадье, тёр спину… Самое лучшее…              Белый Волк не ответил, и Лютика больше не было слышно. Выйдя на поляну, Геральт увидел, что они спят рядом на подстилке возле затухающего костра.              Комок подобрался к горлу. Геральт сглотнул его, бесшумно обошёл спящих, сел на бревно и высыпал малину из пригоршни в костёр. А потом пошёл стелить себе поближе к Плотве.