Как на зов в мороз и ночь не броситься?

Сергей стоял перед маленьким зеркалом, поправляя белоснежную шапочку. До начала смены оставалось ещё десять минут и можно было позволить себе не суетиться. — Товарищ Тимофеев, — в кабинет заглянул санитар, смена которого завершалась. — Вас Григорий Николаевич к себе вызывает. Говорит, срочно... — ...Доброе утро! — главврач протянул Сергею руку. — Доброе! Григорий Николаевич, что произошло? — молодой человек заметил беспокойство в выражении лица начальника. — С кем-то из пациентов плохо? — Нет, Сергей Александрович, с пациентами всё в порядке, — Григорий внимательно и хмуро смотрел на молодого человека. — Дело в том, что пятнадцать минут назад мне позвонили из ЧК. Вас хочет видеть Урицкий. — Наверное... по делу Петрова что-то ещё хочет уточнить? — выдал полувопрос—полуутверждение Сергей, после пары мгновений молчания. — Надеюсь, что так, — главврач продолжал изучающе смотреть на собеседника. — Сергей Александрович, вы мне импонируете как специалист и как человек, поэтому простите, что лезу с наставлениями — будьте очень осторожны в словах и знакомствах. Сейчас такое время, что даже работа здесь не сможет защитить вас от разных подозрений... — Я понимаю, Григорий Николаевич, — кивнул приятно удивлённый заботой, но всё же взволнованный Сергей. Внешне он держался спокойно. — Но уверяю вас, что мне нечего скрывать... От товарища Урицкого. — Вот и славно, — несколько успокоился Григорий. — Вам надо быть у него к трём часам. Адрес я записал: Гороховая 2, кабинет на третьем этаже. "А раньше же на втором был?" — чуть не сказал Сергей, но вовремя спохватился. Попрощавшись с главврачом, он принялся за исполнение обязанностей. Звонок Урицкого его не удивил: им совершенно точно требовалось объясниться. "Занятно всё же, что он вызвал меня к себе именно так. Хотя, конспирация наверное. У следствия действительно могли появиться новые вопросы. А вдруг он меня арестует? За кражу бритвы. Смешно..." Среди прочей работы в этот день, Сергею предстоял и осмотр спасённого им Петрова. — Доброе утро, — Петров по-прежнему лежал в палате один. Прогноз Григория сбылся: молодой организм восстанавливался достаточно быстро. — Доброе утро, Александр, — дружелюбно улыбнулся Сергей. — Мне нужно осмотреть вашу рану. Как самочувствие? — Хорошее, — Петров откинул одеяло, давая Сергею доступ к своей ноге. — Слабость чуточку остаётся, но, думаю, она скоро пройдёт. А вообще, я отдыхаю сейчас — много сплю, читаю... Вот "Материализм и эмпириокритицизм" начал, но пока не очень понимаю, откровенно говоря. — Думаю, понимание придёт со временем, — Сергей развязывал бинты. — По работе не скучаете? Вас там так ценят... Сергей снова чувствовал ревность к этому работающему с Урицким счастливцу, хотя и прекрасно осознавал её возросшую нелепость. "Мне неприятно, потому что они "на одной стороне", заодно, а я всегда буду не с ними. И моя любовь мне не поможет. Даже если я продолжу спать с ним и буду его единственным мужчиной." — Пока ещё не успел соскучиться, — усмехнулся Петров. — Слишком суматошно сейчас всё стало. А что ценят — приятно, конечно. Моисей Соломонович вот приходил в первый день... — Он вам нравится? — выпалил Сергей и сам смутился своего вопроса. — Руководитель он отличный, — ответил Петров, к счастью для Сергея, не заметив его смущения. — Разбирается во многом, при этом не гордый — если какой вопрос возник, он спокойно может у рядового сотрудника уточнить, что интересует. Хороший мужик. Только мне кажется, одинокий он... — Почему вы так решили? — состоянием раны Сергей остался доволен. Он стал накладывать новую повязку. — Я не слышал ни про его жену, ни про детей, — задумался Петров. — Понимаете, всё равно какие-то разговоры ходят. Вот про племянников слышал, а про жену —нет. Да и потом, он ведь всё время на работе. Бедняга... Я бы так не смог. Наверное, это звучит эгоистично... Но, знаете, я ведь жениться собрался. — Ну, создание семьи — не эгоизм, — заметил Сергей. — Я просто думаю иногда и опасаюсь, что вот вдруг, что со мной случится и она одна останется, — вздохнул Петров, но потом улыбнулся Сергею. — А потом думаю: ну как же я без моей Катеньки?! Да и как же если она за другого замуж-то выйдет? Зачем жить тогда? Нет, думаю, распишемся, детей родим... А там, может, работу сменю... "Вот! Нормальный человек: полюбил женщину, хочет создать с ней семью. А я?! Ещё Пашку осуждал. У Пашки баловство одно. А я втрескался по самые уши! Да ещё в кого?!" С этими мыслями молодой человек отработал оставшееся время и направился на Гороховую. К Урицкому его пропустили сразу и без лишних вопросов. — У вас теперь свой кабинет? — спросил Сергей, чтобы хоть что-то сказать, когда они с Урицким остались наедине. — Да, неудобно обсуждать некоторые вопросы в общем кабинете... — Урицкий обошёл Сергея и запер дверь на ключ. — Серёжа, отдайте бритву. Сергей достал бритву из кармана пальто и положил её на стол перед собой. — Присаживайтесь, — Урицкий закурил и указал гостю на стул. — Я проснулся и, не найдя вас рядом, решил, что вы постеснялись меня будить и отправились домой. Но потом я не обнаружил бритвы и испугался: мне представилось, что вы устыдились нашего... времяпровождения и решили покончить с собой. Я едва сдержался, чтобы не помчаться к вам домой... "Вот бы Пашка удивился такому гостю". — Но потом я взял себя в руки и велел вызвать вас с работы. Если бы вы не появились там вовремя, Николай Григорьевич немедленно сообщил бы мне об этом... — Урицкий поставил стул рядом со стулом Сергея и сел вплотную, пытливо глядя на любовника. — Серёжа, что взбрело вам в голову? — Моисей Соломонович, я буду откровенен с вами, — Сергею уже не было страшно, ему хотелось выплеснуть всё своё отчаяние. — Но прошу, обещайте, что мои слова не навредят моим близким. — Обещаю, — нетерпеливо кивнул Урицкий. — Я взял вашу бритву, — медленно произнёс Сергей. — Чтобы ею вас убить. Урицкий вскочил со стула и, по-утиному переваливаясь (Сергей понял, что полюбил эту особенность походки вместе с её обладателем), подошёл к окну. — А... за что? Этот почти шёпотом заданный вопрос будто повис в воздухе кабинета, оглушив Сергея. Молодой человек почувствовал, как снова словно тисками сжимает затылок. В одно мгновение перед ним открылось страшное: он — предатель. Другой человек доверился ему и даже больше — он ему отдался. В полном смысле этого слова — произошло нечто более интимное, чем просто физическая близость. "А что я сделал в ответ? Как крыса в темноте... Но нет. Он не просто человек, он..." — За то, — Сергей закрыл глаза. Боль в голове нарастала. Удивительно спокойно он произнёс как приговор. — Что вы сделали с моим городом. За всех арестованных и сосланных по вашему приказу. За Владимира Палея, которого вы заставляли отречься от отца. И за всех расстрелянных вами. В кабинете воцарилась тишина. — Серёжа, а вчера вечером вы уже планировали меня убить, да? — долетел до затуманенного болью сознания Сергея голос Урицкого. Ровный, даже деловитый тон. — Наверное, у вас был нож с собой. Или пистолет. И поэтому вы были таким напряжённым — вы готовились наброситься на меня. А я немножко подпортил ваши планы... У Сергея на глазах выступили слёзы. Не из-за боли в голове — её он кое-как переносил. Дело в том, что при последних словах он почти физически ощутил другую боль — боль одинокого человека, который впервые за много лет полюбил, да вдобавок и перешёл вчера ранее очерченные своими представлениями о морали границы. — И вы решили согласиться на "мерзость", — продолжал Урицкий. — Чтобы окончательно усыпить мою бдительность. Умно! Ещё и хорошенько отодрать "грязного жидёнка", раз сам предлагается... — Я вам тоже минет сделал, — неожиданно для самого себя громко заметил Сергей. Пожалуй, слишком громко. "В приёмной люди удивятся наверное". — Моисей Соломонович, с момента нашего с вами знакомства, я разрывался между симпатией к вам и ненавистью к вашим поступкам, — наконец смог подобрать нужные слова молодой человек. Боль из затылка уходила, заменяясь приятным холодком. — Вчера эта двойственность достигла пика. Я не могу вам врать — я люблю вас. Я никогда никого так не любил. Но ваша деятельность отвратительна — я ненавижу её. И утром я думал, что обязан её оборвать. Вчера я ни к чему такому не готовился — у меня собой не было ни пистолета, ни ножа. Поэтому я взял вашу бритву... Но я понял, что не смогу причинить вам зла. — И что же теперь? — всё так же тихо спросил Урицкий. — Я не знаю, — пожал плечами Сергей. — Наверное, вы имеете право судить меня за покушение на свою жизнь и за кражу... Болезненно бледный Урицкий быстро вернулся на стул возле любовника. — Серёжа, почему вы раньше не высказали мне все свои претензии? — мужчина пристально смотрел на молодого человека. — Я готов оправдаться перед вами по каждому пункту ваших обвинений. И про ссылки, и про аресты, и про каждое применение высшей меры... — И про предложение отречься от отца? — выдохнул Сергей. — Не от отца, а от одного из Романовых — семьи, которая веками угнетала людей, — спокойно ответил Урицкий. — Русских, евреев — всех. Сколько боли пережили все мы из-за них? Вы считаете, они не должны ответить за причинённое зло? Я убеждён, что должны. Будет суд над всеми представителями династии — разберут вину каждого. Я хотел освободить Палея от этого суда заранее, поскольку не нашёл его вины. Но уверяю вас, после суда ему безусловно вернут свободу... — Моисей Соломонович, мне хочется вам верить... — Сергей сам потянулся к Урицкому для объятий. Он ощущал невероятную усталость. Но всё же томившее его чувство вины исчезло — он был несказанно этому рад. — Не сомневайтесь во мне, Серёжа. И в моих намерениях. Несколько минут любовники сидели молча обнявшись. Наконец Сергей спросил: — Моисей Соломонович, а чем вы брились-то в итоге?