Как на зов в мороз и ночь не броситься?

Сергей закрыл глаза, лениво потягиваясь. Наполнившая массивную белоснежную ванну вода приятно обжигала кожу. Ванна оказалась достаточно большой для того, чтобы любовники поместились в ней вместе: Урицкий лежал на Сергее, положив голову ему на плечо. — Знаете, Серёжа, я ведь не знал русского языка аж до четырнадцати лет. Мама мечтала видеть меня раввином: я изучал Талмуд, и все мои знакомства составляли исключительно евреи... Спасибо Берте — это моя старшая сестра: она настояла на моём поступлении в гимназию. Скандал был дома страшный, — Урицкий мягко засмеялся. Сергей улыбнулся. — Но ещё до всего этого я понял, что хочу знать русский. Однажды жарким летним днём я сидел на берегу Днепра и вдруг увидел толпу юношей: они плескались на мелководье, дурачились. В общем, веселились. Это было невероятно красиво и как-то светло что ли. Очарованный увиденным, я уже хотел подойти познакомиться, хотя они и были старше меня, но услышал их речь — ребята говорили между собой по-русски. И даже если бы они общались на малороссийском, я бы всё равно не смог поддержать разговор... Я почувствовал себя изгоем и ушёл, едва не плача, домой. С этого дня я взялся за изучение языка Пушкина, Гоголя и Толстого... — Забавно, что вы обратили внимание именно на юношей, а не на девушек, — Сергей крепче обнял любовника. — В любом случае, я рад тому, что мы можем свободно разговаривать... — Да, возможно, уже тогда определились мои пристрастия, — усмехнулся Урицкий. — После гимназии был университет, там окончательно понял, что надо всё менять. Надо бороться за Свободу. Потом были тюрьмы, ссылки. В 1914-м я эмигрировал... — Повидали мир? "Какая жизнь! Столько бед и вот, теперь, триумф его борьбы. Он лично знает Ленина, Троцкого... А ещё его все ненавидят и боятся". — Европу немного. Мне бы хотелось как-нибудь ещё там попутешествовать... С вами, Серёжа. — Я заранее согласен. Хочу увидеть Рим. — Договорились, — Урицкий приподнялся и поцеловал Сергея в губы. Сергей ответил на поцелуй, несколько минут безмолвно нежась в объятиях Урицкого. — Но пока ещё нам со многим предстоит разобраться, — мужчина снова положил голову на плечо любовника. — Контрреволюция просто так не исчезнет. — Расстрелы? — вырвалось у похолодевшего Сергея. — Если понадобится, — подтвердил Урицкий. — Но, уверяю вас, высшая мера будет применяться только к самым опасным врагам Революции. — А аресты продолжатся? — молодой человек вдруг вспомнил про принесённые гостем Урицкого списки подполья. "Смешно будет, если в этих списках окажусь я как знакомый Каннегиссера". — Да, будем проверять всех вызывающих подозрения граждан, — в голосе Урицкого появилась решимость. — Поэтому, Серёжа, поговорите, пожалуйста, с братом о его знакомствах. Я понял (и из его дела и из разговора с вами), что Павел аполитичен, но, сами понимаете, если он снова окажется не в той компании, то будет арестован наряду со всеми. А мне не хотелось бы доставлять ему, а главное вам, беспокойство. "Как бы мне самому вам беспокойство не доставить, Моисей Соломонович".