Судьбоносные встречи

Сяо пахнет лавандой, немного лимоном и самую малость дождем. Когда солнце рисует на его руках блестящие разводы, когда луна касается щек и макушки, когда в кромешной тьме единственным светом становятся его янтарные глаза, Эйта чувствует этот пленяющий и нежный аромат и невольно спотыкается: о коряги, камни, слова, чувства… И боится когда-нибудь упасть. Сяо на фоне целого мира эфирный, хрупкий, едва уловимый, и с ним хочется не сейчас, а навсегда. Так, чтобы утром видеть его сонного, хмурого, недовольного, так, чтобы ловить каждую его улыбку. Эйта снова засматривается и пропадает: Сяо рисует на траве различных животных. Аккуратно выводит веткой изящные линии, ведет кисть руки так уверенно, будто не умеет сомневаться. Эйта хотел бы стать таким же. Надежным. Или по меньшей мере достаточно сильным, чтобы защищать тех, кто дорог и любим. Сяо смотрит на Эйту всегда немного искоса, через плечо, будто сквозь сизую дымку. Даже сейчас, сидя в метре от него, он едва ли на него оборачивается: делает вид, что очень увлечен рисованием, — а сам напрягается каждый раз, когда Эйта сокращает между ними расстояние. Их отношения похожи на глупую игру без конечной цели, а совместные путешествия — на череду максимально нелепых и смущающих ситуаций. Например, когда Эйта, прогуливаясь, не смотрит под ноги и, спотыкаясь, едва ли не наворачивается, Сяо, как существо излишне внимательное, то схватит его за локоть, то придержит за плечо. И есть в этом их обряде нечто волшебное, сверхъестественное, что-то, что заставляет их обоих подолгу молчать, размышлять, не отстраняться. Сяо думает, что Эйта похож на рассветное солнышко: такой светлый-светлый, нежный, всегда улыбающийся. А пахнет он, кажется, корицей и зеленым чаем — так и хочется испить; хорошо, что правила приличия адептам не писаны, а сам Эйта слишком робкий и не умеет отказывать. Сяо любит смотреть ему в глаза, едва тот просыпается: в такие моменты в них будто рождается новая жизнь; и пусть ей отведено судьбою меньше века, она все равно никому не кажется неполноценной. — Куда ты смотришь? — Эйта часто задает вопросы, на которые Сяо совсем не привык отвечать, потому что говорить правду иногда бывает неуместно откровенно. Нет в их разговорах ничего трепетно-романтичного, нет в их путешествиях ни капли книжной загадочности, а вечерние посиделки у костра похожи лишь на уютные домашние мастер-классы: «заплетаем волосы Эйте» или «учимся готовить нефритовые мешочки», — но Сяо находит во всем этом какое-то особое очарование. — Ты пахнешь любовью, ты знал? — мятные улыбки становятся с каждым днем все привычнее, когда румянец на щеках Эйты — совсем наоборот. — Я не знаю тейватский, — слышится из-под покрывала приглушенное, и в ночи умирает очередная звезда. Сяо смотрит на небо, лишь отдаленно вслушивается в дыхание ветра, нашептывающего сладкие сказки, и напевает колыбельную расцветающей луны.

И мир исчез, Мыслям существа внимания, От рая и до ада края, Где солнце — туча, море — лес, Мир стал что птица волевая И, мимо вина проливая, Бокал наполнил сотней пьес.