Причастие в коммунальной квартире

      В коридор из комнаты Иды вышел мужчина лет тридцати, слегка потупив на мне взгляд, поздоровался и направился в ванную. Следом вышла молодая шатенка, наспех завязывая халат, — Адам, ты уже вернулся с работы? — А ты по горло в работе, как посмотрю. — усмехнулся я и протянул зажигалку. На маленькой серой кухне затлела вторая сигарета. Мне нравилась моя соседка. Невысокого роста, с тёмными, вьющимися, русыми волосами и плавными формами, которые я успевал разглядеть, когда она выходила покурить после клиентов. Хорошая девушка, минус только в том, что она проститутка. — Ты представляешь весь час клиент горевал, что гречка дорожает. Целый час! — Не переживай, ты всегда будешь дорогой. — хмыкнул я и направился в свою комнатушку, соседнюю от шатенки, так и не докурив. Ида как и моё пристанище вызывала отвращение, но одновременно с этим, являлась немногим, что скрашивало мою жизнь. С ней было интересно поговорить на любые темы. Казалось эта юная девушка знала ответ на всё, но оно и неудивительно, в силу её профессии. Особенно она хорошо разбиралась в семейных проблемах и психологии людей.       Моя комната была неприметнее капли во время дождя. Нет штор, голые стены без обоев, письменный стол со времён совка, такой же стул, резной шкаф, металлическая кровать с матрасом и подушкой.       Я лёг и приковал взгляд к трещине на потолке. Кажется она стала больше со вчерашнего вечера. На столе лежал бутерброд с колбасой по скидке. Уже как пару дней засохший и не вызывающий аппетита. Хорошо, что сейчас поздняя осень и в лучшем случае он привлечёт пару мышей и тараканов. Может даже меня с бодуна. Здесь сыро и скоро он изойдёт плесенью. Но трещина на потолке всё-таки была интереснее. Она увеличивалась, имела масштабы проблем в будущем, была началом конца, а бутерброд — это бутерброд. От него не произойдёт аварии, и пользы уже тоже не будет. Если бы он был человеком, то стариком в коме. Конечно если это не политик какой-нибудь или может философ… мы все просто бутерброды с колбасой, некоторые даже с майонезом, бывают и с сыром, но это уже редкость. Хорошие продукты дефицит, даже если их много, — Ида, а какой я бутерброд? — прокричал в стену.       Тишина… Видимо с колбасой.       Глубоким вечером я открыл глаза. Нет, я не спал, просто не было желания видеть что-либо. Тяга покурить была сильнее меня и пришлось выходить из комнаты. За дверью был коридор подвергшийся режиму общей долевой собственности. Там стояли стремянки, оцинкованные тазы, старые комоды и шифоньеры. Тусклый свет обрамлял плешивые зелёные стены. На кухне удивительно тихо сегодня. Наверное потому что вторник и поздний вечер. Там сидел Бажен с очередной бутылкой водки и что-то очень эмоционально рассказывал Иде. Жалость играет в ней или привычка быть услужливой, но она терпеливо слушала собеседника, пусть и отстранённо. — О, Адам. — пробурчал мой нетрезвый сосед, — Выпьешь со мной? — Откажусь. — Не уважаешь значит? — Вы десятилетием ошиблись. — ответил я и потянулся к полке с крупами.       Бажен был неплохим человеком. Конечно, когда не пил. Такой, сам себе на уме, выходец из криминального прошлого страны. Слегка обросший, с тюремными наколками и седыми прядями. Был ниже меня на голову, его рост составлял от силы метр семьдесят. Со впалыми глазами и худыми, серыми руками. Фамилия его была Леонов, и жил он здесь с женой Мартой и двумя детьми. Сыном Лукой шести лет и дочерью шестнадцати лет Евой. Методы воспитания своего семейства у него были неоправданно жестоки, однако когда вас четверо в десяти квадратных метрах, то гнев родится и без вашего участия. — Эх, молодые, ничего не понимаете. Вот ты Ида. Выберись из этой грязи, устройся на нормальную работу, замуж выйди. — он посмотрел на меня, задумался, — Только не за такого как Адам. За работящего, чтобы опорой был хорошей. Наследников нарожайте. А там глядишь государство поможет, дети когда подрастут. Вообще дети — это же цветы жизни! Ты только предста… — Бажен, — перебил я соседа, — а чем я плох?       Мужчина налил себе ещё стопку и выпив поморщился, — Молодой, не понимаешь, что женщинам нужна опора и ежёвые рукавицы. А ты вот, что можешь дать? Свои мысли философские? Да, ну, кому они сдались? А достаток? А крыша над головой? Ты вон уже месяц одну гречку ешь. Это разве достаток?       Я кивнул в ответ. Этого было достаточно, чтобы Ида ускользнула с кухни, на которой уже стоял смрад.       Каждый раз, когда сон подходил ко мне на цыпочках, меня поднимали жажда, тяга покурить и прочие естественные нужды. Закрывал окно, и старые батареи, которые то и дело подавали сомнительные признаки жизни, душили меня зноем. Открывал окно, и в момент ощущал озноб и судороги. Не выдержав этой жилищной эксплуатации моего здоровья, решил в очередной раз пройтись до кухни.       В коридоре стоял треск телевизора Евдокии Панкратьевны. Она курила трубку и не помнила сколько ей лет. Но не оставалось сомнений — век свой отжила ещё до моего появления. Играла в нарды и гадала всем женщинам этого зоопарка. Конечно если находила свой слуховой аппарат, который давал исключительный эффект плацебо.       Леоновы опять ругались, разрушали остатки мебели, и скорее всего завтра кто-нибудь будет с синяками.       Через весь этот гул коммунального течения жизни, было ещё кое-что. Тихие всхлипывания сквозь воду ударяющуюся об ванну. Да, она опять плакала. Хрупкая ночная бабочка…       Я сел у порога и прислонился к двери, из-под которой выходил пар, — Ида, никто не будет тебя уговаривать жить, холить, лелеять, жалеть, даже ждать. Угождать по утру, вечером ублажать, подбирать, чтобы не было больно, слова. У тебя есть блестящий ум, острый язык, стальная воля. Тебя душит ядовитый смог, но никто и не должен тебе подснежники. У тебя есть всё, и оно безотказно верно. На тебя смотрят сверху в гневе: создана для прекрасного ведь! Чтобы с ноги открывала любые двери, каждый день как на бой, рвалась лишь вперёд, извивалась как лента, пела соловьём, летала в небе, вертела компас судьбы в свою пользу, на кон ставя всё. Литры слёз проливала, дабы в прах обратились больные мысли. Потакать тебе наверху никто не намерен. Ты там самый любимый ребёнок, и за то тебе выдали тяжёлый воз: неверных людей, злых языков, лживых речей, косых взглядов, голодных дней, холодных ночей. Всё для тебя, лишь бы не было катастрофы — самой опасной участи: чтобы ты не питала иллюзий, не верила в сказки, не знала сна, не тонула в тягучей лени. От любви, для тебя наточили меч и выдали самый крепкий щит. Соберись и дальше давай сама.       Я встал с пола и направился всё-таки покурить. Захотел бы и дал всем крышу над головой, пачку риса и макарон, банку тушёнки, своих сил. Но не мне тянуть чужую повозку с кладью, будь там камни гранитные или всего лишь сено. Я заключённый, что обречён на унизительное существование в этой ярмарке времён. — Адам!.. откуда ты знаешь? — спросила шатенка, боязливо выглядывая из ванной комнаты. — Что я знаю? — Что там меня любят. — А я и не знаю наверняка. Я бутерброд.       Ида остолбенела и уставилась на меня как на местного сумасшедшего. И правда, как ещё смотреть на человека, который сначала рассказывает тебе про любовь свыше, духовные испытания личности, жестокую правду бытия, а потом заявляет, что он просто бутерброд? Даже не объяснив какой! По крайней мере это невежливо. — С колбасой. — добавил я и исчез за кухонной дверью.       Дым, одинокая рюмка, до дна опустевшая бутылка, пара крошек на краю стола, гул батарей, запах плесени, треск телевизора и приближающиеся шаги Иды. Если бы не моя трагедия хлеба с колбасой.