Причастие в коммунальной квартире

      Возможно сегодня мир на меня взъелся. Или небесный конвой. Может карма. Шива… кто-то точно.       В душе отключилась вода, убежала каша, не смог найти рубашку, хотя она и висела на стуле ещё утром, не вовремя закончилась пачка сигарет. Опоздал на работу. Не люблю опаздывать. Однако торопиться куда хуже.       День прошёл спокойно, значит оскорбил я не всевышнего. На лестнице у входа в дом сидела Ева. Из-за холода слёзы на её ресницах застыли хрупким льдом. Я протянул сигарету и молча пошёл дальше. — Адам! — небрежный оклик раздался за спиной, — Спасибо…       Я кивнул и скрылся за дверью. В свои шестнадцать Ева была пуста. Съедена изнутри и воспитана улицей. У неё были многочисленные приводы за драки, распитие алкогольных напитков, хранение наркотиков, но каждый раз, давний сослуживец Бажена помогал вытащить остолопую дочь из беды. Она ждала парня из… тюрьмы и летала в криминальной романтике. Уже в четырнадцать лет набила на коленях и плечах звёзды, чернилами от ручки и инъекционной иглой.       С каждым годом ситуация только ухудшалась, оголяя все незажившие травмы детства. Увы, она просто желала сбежать из страшной, невыносимо болезненной, для подростка реальности.       В коридоре убиралась Марта, старательно скрывая от меня очередную партию синяков на своем лице.       К Леоновой я испытывал неподдельную жалость. Несмотря на нищету и побои как по будильнику… не то может по инерции, она продолжала слепо любить мужа, прощая ему всё, и даже сломленных детей.       Она забеременела Евой в семнадцать, в этой же коммуналке. В скором времени скончалась её бабушка, и комнатушка досталась девушке. Через месяц они с Баженом поженились.       Несмотря на тяжёлую жизнь, Марта оставалась достаточно привлекательной. Стройна, покорна, с длинными, чёрными как уголь волосами и пусть уже серебрились редкие, но седые пряди, это придавало некую внешнюю мудрость женщине.       В коридоре играл улыбчивый Лука. Тихий и смышлённый мальчишка.       Всё это давило на меня: обшарпанные временем стены, молчаливый ребёнок, что видел только насилие и оцинкованные тазы вместо корабликов в ванной, юная девушка вновь курящая на общей кухне, с потёкшей тушью, ветеран труда, оканчивающая жизнь в долгах за коммунальную клетку.       Взгляд упал на трубы, — Опять гудят… и по-чью вы душу только воете так?

Но ответа не последовало.

— Ты что-то говорил? — окликнула меня Ида. — Нет-нет… что с тушью? — Тушью? Всё хорошо.       Так и стояли смотрев друг на друга, в бессмысленном ожидании. Пел, своим скрипучем хором, металл. Свистел, под потолком, сквозной ветер. Охватывал, босые ступни, холод. — Хватит! Сколько ещё ты будешь продлевать этот личностный кризис?! Я тоже человек! Я тоже так не могу! — молодой парень посмотрел на нас, — Кхм-кхм. — в дверном проеме стоял Мирон, то ли из-за приличая, то ли из-за своего охрипшего, от криков, голоса, откашливаясь. Он снимал дальнюю комнату вместе со своей девушкой Хильдой. — Опять? — привычно спросил я, одновременно с Идой, и словно в очередном глупом ситкоме, переглянулись, так же нелепо как и спросили. Всё казалось глупой игрой в погоревшем театре. Моё нутро выло: «Ну, не может быть всё так печально у живых»!       Ныло нутро. Ныл и я глубоко в душе. — Опять. — подтвердил наши предположения Мирон, прошептав опуская голову.       Его зелёные глаза были сконцентрированы на одной точке, полны слёз. За окном весна. — Хильда или боль? — Даже не знаю, кто больше. — «Только у живых и могут быть такие страсти. В них: и тело, и душа, и разум. Всё естество так сказать страдает разом, вот они и покой не могут найти. Хорошо, что это всё временно. Всё это»… — вдруг озарило меня, и как-то даже легче стало, а потом ещё хуже, — Всё это временно. Потом умрём и никаких проблем. — и зачем я это только сказал?       Но Мирон посмотрел на меня так, словно эти слова его приободрили. — Дурак совсем! — взъелась на меня Ида и удалилась в свою комнату.       А эту мисс подобное умозаключение наоборот разозлило. Пусть.       Мой юный сосед только хотел что-то сказать, и чуть помявшись, почти нежелая, всё-таки спросил, — А чего она так на тебя? — Даже её естество протестует. Мирон, а?.. — но его уже не было на кухне. На пару секунд мне показалось, что стены плешивее, а свет от лампочки ещё более тусклым. Неуютно здесь, особенно в тишине…       Пронзающий вой сирены устремился прямо к моему разуму. Казалось, что началась война, настолько мне стало холодно и как-то даже сыро.       «Очнись»!