Причастие в коммунальной квартире

      Мне снились покатые плечи, тонкие ключицы, столь ненавистная мной в те дни зелёная лампа. Эта шея, с выступающей паутиной капилляров. Наяву и в полном бреду, вижу эти изгибы. Даже сейчас ожидая рассвет, затягиваясь едким дымом, слышу как потрескивает тлеющий табак, а затем невыносимый звук, как она облизывает сухие губы и глотает слюну. Даже неприятный запах той ярко-красной, оставляющей несмываемые следы, но дешёвой помады.       Каждой клеточкой своего организма я помню её. Даже мастурбируя на очередное детище порноиндустрии, в пьяном бреду имея Хильду, наматывая волосы незнакомок на кулак, я ощущал только соитие с ней, возле зелёной, раздражающе мерцающей лампы. Наш секс, который едва ли можно было отличить, от озноба. Я безвольно вздрагивал под этой тварью из сна, готовый выть и рыдать, от собственной слабости. Эта девушка не была ею, лишь мой разум, создававший кошмары с её лицом.       Тусклый блик на окне. Рассвет отдавался дню также стремительно, как и явил себя ночному сумраку. Тлели ядовитые краски мимолётной жизни. Добровольно умирая в этой карусели времён, он безмолвно познал то, что я так и не смог имея голос…       Обитатели зловонных руин, которые по мнению слуг народа являлись пригодной для жизни квартирой, жадно заглатывали заключительную ложь Морфея и можно было не спеша принять душ. Холодная вода вынуждала рассудок трезветь. Впервые благодарил коммунальные службы за запои и отсутствие ремонтных работ, несмотря на ежедневные скандалы с Евдакией Панкратьевной. Вой протекающих аварийных труб и бурление канализационного слива — заглушали моё внезапное, однако очевидное облегчение, после ночи в компании спирта, уже обыденно приобретённого у дежурного местного травмпункта.       Нити слюны и желудочного сока тянулись, от уголков губ по всему лицу, склеивали пальцы и упавшие на лицо волосы, что-то попало в нос, а по ноге текли последние капли в лужу подо мной… Видя в собственной луже: свой отвратный внешний вид и безобразную позу — я испытываю чувство сожаления ко всему, что стало свидетелем моего существования.       В водовороте мыслей я упустил удушье, допустившее по собственной недальновидности. Сковывающий страх, как и полагается хищнику, сжал меня в пасти незаметно и уверенно. За ним вцепилась истерическая паника. Словно два маньяка в условиях дефицита жертв, они дурманят меня, ломая границы ужаса.       Осознание, что заслужил именно такой кончины, быстро испарилось. Инстинкт самосохранения взял шествие над всем. Рефлекторно я бью и бью себя совсем не понимая куда. Пальцами тянусь как можно глубже в горло. Наконец-то сгустки солёной, местами неприятно сладковатой слизи, сдвинулись с места, разрывая горло ударными волнами кашля, казалось забавы ради, изводя напряженные лёгкие безуспешными инспирациями. Рвотные позывы, вызванные кашлем и пальцами, помогли освободить пути для дыхания и пол покрылся множеством ошметков. Подо мной на разбитых плитах повсюду эти сгустки, напоминающие эмбрионов цыплят на ранних стадиях: горчично-жёлтого цвета, в мутной слизи. Самое болезненное — первые вдохи…       Встав на ноги перед мутным, от десятилетий безжалостной эксплуатации, с новорожденными очагами чёрной плесени и уродливым сколом — зеркалом, я просто смотрю на собственные робкие вдохи. Живой, дышу, стою. Я был уверен, что стою в омерзительной луже собственной мочи, спирта, остатков ужина, желудочного сока, ошмётков. Это зрелище и вонь выдернули меня из коматоза, — Слабак… Жалкий уродец! — сдавленный крик, уходящий в писклявое хрипение.

***

      Ароматы кофе и гренок заполняли собой коридор. Солнце сегодня грело особенно ласково. Ида поставила кружки на стол и засмеялась, — Адам, ты сегодня… счастливый? — Не выдумывай. Мысль с утра возникла. — Какая же? — девушка подняла бровь.       Я опустил взгляд на свое отражение в напитке. Утро пронеслось гулом в голове и к горлу подступил ком.       У меня не выходило признаться — подруга была права. Права во всём. Мой ничтожный вид, в этом отвратительно честном зеркале поутру, был доказательством каждого её слова. Вот он я. Вечно лгу сам себе и боюсь того, чего нет. У меня нет оправданных страхов, нет недостижимых целей, нет мечты, которую нереально воплотить, даже неприятелей нет. Лишь паранойя голодным зверем следует за мной. Я сам себе враг и сам себе палач. Моя боль и депрессия, обыкновенная жалость к самому себе…       Смотрю в эти искренние глаза Иды и прихожу в ужас. Там беспокойство штурмует разум, глупой верой в моё бессмысленное существование. О чём это я… Даже неприятелей нет! Я ни то что кому-то хорошо сделать не могу, даже вызвать ненависть не в состоянии… Её безусловная любовь к людям, к такому как я, прямым рейсом ведёт в дом с мягкими стенами, — а больной почему-то я!       Ида подняла вторую бровь, — Ты опять пил медицинский спирт? — Пожалуй, контекст я всё-таки оставлю при себе. — закончил диалог, большими глотками осушив чашку кофе.

***

      Весна уже стояла на пороге города. Самое ужасное время года. Везде грязный, мокрый снег, голые деревья на фоне серых панельных домов. Пустые бутылки и окурки под балконами, словно подснежники, с каждым днём наплывали новыми волнами из-под сугробов. Небо затянуто чем-то похожим на дым и тучи. По лицу текут непонятные осадки, словно белое облако забыло замерзнуть и случайно угодило в жерло заводов.       Взгляд остановился на подростках возле заброшенных гаражей. Они тщательно копали смесь снега, лужи, пыли и мусора. Один из трёх стоял с телефоном в руках и что-то нервно им доказывал, — «Насколько я скотное животное, что не подхожу к ним. Нет, наоборот, насколько я ужасен, что эти дети стоят и роются там. А может и вовсе… моей вины нет? Разве я несу отвесность за жизни людей, которых воспитал не я. Бог с этим, даже не знаком! Обычный второстепенный герой в собственном существовании, в чужом мире прохожий, где моя роль в данной сцене? Если подумать, только теоретически, они одни из тех, за чей счёт я всё ещё не сдох с голоду. Тогда какая должна быть сейчас моя гражданская позиция? Со стороны закона одна, со стороны морали другая, а если быть честным с собой, так лучше бы вообще пулю в висок.       Адам, какая пуля? Руки коротки, не по зубам даже естественно уйти, а ты про самоубиение.       И вообще, как я опять пришёл к мыслям таким? Подожди… С чего вообще это веретено началось? Ах, точно… дети наркоманы»…       Подростки, уже по локоть в грязи, продолжали свои поиски. Пожалуй, мне, как и, им уже нечего терять. Даже завидно, у них хоть какая-то цель есть, — Эй, марафетчики! — решил подать голос, подходя к ним в плотную, — Клад три дня назад сделан, снег сошёл, точка сместилась, думайте головой.       Я успел достать свёрток тёмно-синий изоленты, из-под гаража, до того как тощие парни убежали, — Ваш сундук с золотом. — с этими словами я кинул им под ноги то, что они так долго и кропотливо выискивали.

***

      Отпив ещё глоток из бутылки, закончил рассказ, избегая подробностей того, что саднило в груди, я покосился на Иду. — Адам, если ждёшь, что я тебя исповедаю, то ты знаешь всё и сам. — Это говорит человек, которому жалко даже меня. — отпил ещё пару глотков виски и протянул бутылку обратно, — Если бы не такие, как я, твой брат не подсел бы на соль и был бы жив, ты бы не стала вследствие проституткой, мама твоя не ушла бы раньше времени, отец не…       Я видел как глаза у Иды становились мокрыми. Мог же промолчать… Я пришёл, чтобы ты осудила, а ты оправдываешь. Вся твоя жизнь рухнула из-за таких, как я, но ты продолжаешь. Продолжаешь смотреть взглядом полным сострадания.       Девушка вновь улыбнулась, стирая нерождённые слёзы, — Ох, точно, ты же был на работе, смотри какую лампу мне сегодня установил Бажен.

В комнате вспыхнула зелёная лампа…