Причастие в коммунальной квартире

      Меня разбудил вой сирены. Громкий, пронзающий душу. Тревога. Холодный пол. Кап-кап-кап. Что-то стекало по-моему лицу, на шею и за воротник. Мерзко. — Адам, очнись!       Раздавшийся голос принёс с собой спокойствие. Это вовсе не сирена, а просто скрипучий, прокуренный бас моей пожилой соседки.       Я приподнялся на локтях. Голова болела и трещала как телевизор по ночам. Отвратительное состояние. — Хвала Господу Богу, пришёл в себя! Как ты, милок? — Евдокия Панкратьевна, прошу Вас, не так громко. Мразно, мне, мразно.       Рядом сидела Ева с пустым стаканом и мокрой тряпкой. Теперь хотя бы понятно, что такое холодное и отвратительное стекло мне под рубашку.       Меня тошнило. Завтрак терзал мою глотку, наровясь увидеть белый свет. Состояние-нестояния. Хотелось упасть обратно на пол и уснуть. Надолго.       В метре стояла Хильда. Австрийка с ярким языковым акцентом, двадцати семи лет. Светлые волосы чуть ниже плеч, голубые, широко поставленные расчетливые глаза, крупная в сравнении со среднестатистической женщиной, выдающаяся грудь, приподнятый нос без горбинки и спортивное, от природы, тело. Никогда не понимал ранимого и ещё юного Мирона, но любовь не выбирают. По крайней мере так говорят. — Жив? — реторически уточнила она, и зашла обратно в комнату. — Жив. — явно разочарованно ответил я, видимо сам себе.       Так бывает, что и человек тебя раздражает, и кажется слишком груб, даже неразумен в какой-нибудь степени. Линии тела и черты лица не для таких гурманов как ты. Ведь у тебя искушенного жизнью, другие вкусовые предпочтения на мясо. А из-за своей глупой натуры ищешь в этой плоти звёздную пыль. Душу за глухой стеной невежества. Вот так и со мной. Я старался услышать в её акценте терпкость. Понять её натуру, пусть и каменную. Получалось… а получалось только совокупляться с ней. Жёстко и бессмысленно. Должен признаться, что дружить организмами меня всё-таки тоже устраивало.       Иногда думал, а почему не Ида. Молодая, красивая, хрупкая, умная, интересная как не посмотри. А потом понимал, что она настолько доступна для всех, что становится недосягаема для меня её прекрасная душа. Мне было бы грустно быть с ней ближе. Потому я и выбрал Хильду. Там не в чем копать звёздную пыль, значит я могу себя и дальше утешать бесконечными поисками прекрасного в ней.       Что же Мирон на этот счёт? Я пришёл к выводу, что он наслаждается страданиями. Она стала его личным продавцом смерти, варщиком драгоценного наркотика — боли. Я бы с трудом мог сказать, что он ненавидит меня. Скорее ревнует своё сокровище ко мне, искренне не понимая, почему он спит на диване, а она со мной. — Адам, ну, что ты уставился в потолок? Адам? — обеспокоено держала меня за плечо Ева. — Думаю. — Думать можно и у себя в комнате. — фыркнула мимо проходящая Хильда. — Ну, почему именно ты? Прояви хоть немного сострадания!       Австрийка направила свой негодующий взор на меня. От такого взгляда, мне даже на мгновение показалось, что она права, и вообще чего это я здесь лежу, страдаю в раздумьях, от головной боли. В этот момент мне стало обидно за Мирона, ведь мальчишка её искренне любил.       Хильда гордо восседала на потёртом стуле, в окружении нескольких тараканов и затухающей лампочки. Неспешно курила, стряхивая в ладони своего ручного мальчика пепел. Ну, точно мазохист…

***

      Голова до сих пор болела. Надо бы записаться к врачу, но меня не особо волновало моё здоровье. Приглушенно играла музыка. Хотелось выпить. Сильно хотелось. Немного приведя себя в порядок, я вышел из комнаты. Ночью этот коридор становился ещё более давящим. Едва слышно я постучался к Иде. — Кто там? — так же тихо и даже испуганно отозвалась соседка. — Это я… Откроешь?       Передо мной стояла уставшая, но всё такая же красивая девушка. — Прости, что потревожил. Есть, что выпить?       Молчание. — «Ты ведь проститутка. У вас всегда есть алкоголь, потому что пьёте вы безбожно». — подумал я, но сказал, — Пожалуйста.       Она приоткрыла дверь, приглашая в комнату. Мне всегда нравилась обстановка здесь. Свежий ремонт, атмосфера уюта и страсти. Пожалуй здесь понравилось бы любому.       Я был прав. Она как раз начала распивать бутылку дешёвого виски. — Ты стал терять сознание. Конечно, это не моё дело, но я заметила, что часто покупаешь болеутоляющие. — Не начинай, я взрослый человек.       Так мы и пили в полной тишине до утра. Наверное нас можно назвать друзьями, даже очень хорошими. Мы часто приходили друг к другу просто так или за советом.       Больше всего я любил, когда мы молчали вместе. Когда она смеялась, от души, я ненавидел себя. Когда она плакала, ненавидел ещё больше. Странные чувства съедали меня изнутри в такие моменты: безысходность, такая липкая и тягучая; горькая и тошнотворная тоска. Иногда мне казалось, что я никак не могу ей помочь, а иногда, что я и вовсе не хочу протягивать ту самую руку помощи. Эгоцентричный садист. Пассивист в кубе.       Я живу, работаю, иногда завтракаю, не люблю большие корпорации, соглашаюсь с Евдокией Панкратьевной, что во всём виновны иллюминаты, иногда и сам могу недальновидно допустить такую мысль, когда куда-нибудь опаздываю. И совсем не понимаю Иду, при её нынешних обстоятельствах, заливающуюся смехом, с жизненных историй всё той же матёрой Евдокии Панкратьевны.       Хорошо, что сегодня она просто молчала.

***

      Голова трещала по швам, в ушах стоял невыносимый звон, словно я лежал под колоколами, которыми громким перебором, провожали меня в мир иной. Открыв глаза я понял, что лежу не в своей кровати. У меня нет одеяла, простыни. Уже утро. Это подсказывал свет из-под штор, которых в моей скромной обители тоже не было. Изо рта вытянул длинный светлый волос, — «А… ладно».       Взявшись за край кровати, я подтянулся, и что-то громко прохрустело в моей спине. На диване в другом углу комнаты на меня негодующе смотрела Хильда, — Потом. — выдавил сквозь охрипшее горло я и молча вышел.       На кухне сидел Мирон, нервно перебирая пальцами длинную чёлку, — Адам! — Потом… — с большими усилиями ответив, я дёрнул ручку ванны комнаты. — Занято! — раздался бас Бажена. — «Что там про иллюминатов говорила Евдокия Панкратьевна»? — пронеслось в моих несвязных мыслях.       Зайдя в свою комнату и открыв пыльный, скрипучий шкаф, я уставился на себя, — Ты был моральным уродом, а что теперь? Что ты видишь в зеркале? Урод стал тобой. — прохрипел и упал на пол, — «Да, что со мной такое… Незащищённый секс в запущенной коммунальной квартире, вместо того, чтобы идти работать. А, да… работа. Давно не выходил на связь. Хотя? Нет, совесть всё также съедает изнутри. Может Ида права, я не виноват, это их выбор. Деньги грязь и только ленивый не поднимет их, а если люди готовы платить тебе за эту грязь, то разве это не их выбор? Человеческий сброд, биомусор, серая масса, лишние двуногие твари, никчёмные, пустые, а от того никому не нужные. Я просто санитар, волк в обществе больных овец. Да, всё так. Ни больше ни меньше. «Иллюминаты» — моё стоп-слово. Вся жизнь БДСМ-оргия, а я боюсь её закончить. Может Ида и права?.. И я вовсе не гниющий бутерброд на полке, а трещина, что медленно, но верно рушит целое здание». — я снова опасаясь заглянул в мутное зеркало, — Люби меня, Адам. Люби, хватит ненависти.       К вечеру стало легче и телу, и душе. Ида сделала шарлотку и угостила всех. Ужинали мы вдвоём. Перекинулись парой фраз и разошлись.       Я закурил и открыл ноутбук, чтобы наконец-то выйти на связь. Не стал особо объясняться, извинился, загрузил всё необходимое, подтвердил, что могу приниматься за следующую работу. Раньше было страшно, теперь стало плевать.       Зашёл в сеть, написала Хильда, что идёт ко мне. Ладно…       Прибежала словно собачка к хозяину. Раздела, залезла, что-то рассказывала во время всего процесса. Пусть говорит, меня это не отвлекает. Закончила, оделась, ушла, — Да, я урод.       Постучалась Ева, пришлось наспех надеть штаны. Попросила сигарету. Сказал, что может покурить здесь, а не сидеть часами на улице, пока родители не перестанут ругаться. К тому же поздняя осень, холодно, заболеет ещё. Странно конечно в таком виде сидеть возле юной девушки, но её это не смущает, а значит и меня. К утру Леоновы затихли и она ушла спать.       Голова снова заболела. Да, так, что слёзы лились сами собой. Хотелось засунуть в ухо шило и пару раз его прокрутить. Вечерняя шарлотка ударила под дых и вышла наружу, обжигая желудочным соком глотку. Хорошо, что окно рядом. Плохо, что не дошёл и упал.       В дверь тихо постучали и раздался встревоженный и растерянный голос Иды, — У тебя всё впорядке? Я услышала грохот и то что… — Всё под контролем, иди к себе. — выдавил я из себя и осознал, что сил подняться с пола у меня нет. Посплю сегодня здесь, в целом от кровати никак не отличается. Холоднее, но не более. Да, и зачем вставать? Какая разница, где я буду лежать таким изувеченным: на полу, на кровати, в шкафу или на потолке? Дотянулся до ноутбука, задев свой ужин локтем. Ввёл номер счета со стикера для записей, приклеенного к экрану. Ввёл сумму. Несколько секунд раздумывал и перечислил.       Боль утихла и меня даже потянуло в сон.       Открыл глаза я в странном месте. Никаких звуков, запахов, даже предметов. Только бескрайнее белое полотно. Оно не имело цвета, я это точно понимал, но мой мозг нет, потому мне казалось, что всё было белым. Я точно знал, что нет здесь начала и конца, здесь был только я. И также чётко осознавал, что всё это лишь сон. Можно ли это назвать раем? Может адом? Нет, это что-то другое. Я не чувствовал боли и потому желание просыпаться отступило. Так будет выглядеть мой суд. Я буду судить себя. — Виновен. — произнёс я.       Задумался. Уверенно заговорил, — Приговор… — и сразу же проснулся.       «Рано» — подсказывало моё нутро. Пусть будет так. Пол холодный, болит горло, тело трясёт, от озноба. Хочу курить, но сигареты кончились. Лучше бы не открывал глаза. Оконные ставни скрипели, трубы выли. Да, я давно уже всё понял.       Желание курить побудило меня забыть про боль. Встав с пола и собравшись, я вышел из дома за сигаретами. Табак — вот она панацея, от человеческой прокрастинации.