Любовь там, где в неё верят

В большой просторной, но совершенно холодной и неуютной квартире было совсем тихо, только лёгкое завывание ветра за окном и редкий слабый сигнал включённого рециркулятора нарушали идеальную тишину. Джин очень плохо спал, переворачиваясь с одного бока на другой в своём тёплом пуховом коконе из одеяла, крутящиеся мысли страха и паники в голове то и дело вырывали из сна, единственного места, где он мог забыться и передохнуть. Его маленький мир, состоящий лишь из однокомнатной квартиры и мужа-тирана, теперь рухнул, уничтожил ту единственную, пускай и ужасную, но стабильность, которая у него была. Он догадывается, что с ним будет дальше, никто его не отпустит, мужа он больше не увидит, но и свободы тоже. Сколько ему осталось, как много он ещё должен будет пережить, прежде чем околеет в каком-нибудь прогнившем месте, как и завещал отец? Джин устал, у него нет столько слёз, чтобы выплакать всю ту боль, которую он ощущает каждую секунду своей жизни, дай другим выдержать столько, сколько он испытал за всю свою жизнь и в мире не останется людей. Самоубийство станет единственным исцелением. Он и сам не знает, почему так отчаянно цепляется за свою жалкую жизнь, на что рассчитывает, на что надеется. Уже к пяти утра обессиленное тело тяжёлым грузом лежит на белой простыне, ладони, совсем по-детски сцепленные в маленький замок, прижаты к груди, Джин слышит, с какой скоростью стучит сердце, насколько бешеный ритм оно отчеканивает, почти до боли стуча о рёбра. На наволочке засохшие размазанные пятна крови, губа вновь начала кровоточить, но омеге теперь уже всё равно. Он почти ничего не видит перед собой, наблюдая за пустой серой квартирой через пелену солёной влаги, сейчас он награни, пытается подавить в себе истерику, тот комок непреодолимого рыдания, что застряв в горле, рвётся наружу. Разве он заслужил всё это? Унижения, побои, изнасилования, он ведь просто хотел семью, ему не нужен был богатый альфа, огромная квартира и дорогое кольцо на пальце, он всегда просто мечтал о тишине и спокойствие, чтобы по дому топали маленькие ножки и ему просто говорили хотя бы иногда «спасибо» за вкусно приготовленный обед. Джин всегда слушался, всегда подчинялся сначала отцу, а потом мужу, надеясь хотя бы так заслужить безопасность, даже не любовь, просто, чтобы не трогали, больше не обижали. Вот только все его омежьи мечты постоянно рушились, разбивались о камни чужого цинизма и жестокости. Джин прижимает к губам дрожащую ладонь, пытаясь заглушить жалобный скулёж, ему нехорошо. Живот скручивает от сильных спазмов, а к горлу подступает тошнота, он слишком сильно перенервничал, сейчас это становится особо ощутимо. Одеяло откинуто в сторону и, Джин, упираясь слабыми руками в мягкий диван, пытается подняться, его всего трясёт, подбрасывает так, словно бьёт электрическим разрядом, он только сейчас понимает, что всё это время дрожал не только он пережитого кошмара. Чужая рубашка настолько сырая, что её можно было бы выжать при желании, он весь продрог от озноба. Ноги осторожно касаются дорогого паркета, но практически не держат, крайне медленно и неловко делают маленькие шажки в сторону ванной комнаты под тихие стоны омеги. Для Джина это конец, он беспорядочно цепляется непослушными ладонями за стены, медленно бредя по квартире, его маленькая дрожащая фигура в бесформенной рубашке слишком сильно контрастировала на фоне холодной, словно один большой монолит, серой квартире. Он как будто бы крошечный призрак, загнанный в ловушку, скитался по чужому дому в полубредовом состоянии, уже буквально умоляет Бога о смерти, потому что так больше жить нельзя было. Он уже давно стал наяву этим самым приведением, живой и бегущей по жилам кровью, но убитый внутри, понимающий и осознающий, что единственное, что его ещё может ждать впереди – это страдания. Он больше не сможет этого вынести, он слишком устал. Беспомощная фигура прямо в ванной комнате падает коленями на мраморный кафель, больно ударяясь, но омега, словно этого не замечает, лишь успевает доползти до унитаза, прежде чем начать громко кашлять и тяжело дышать от мерзкой горькой массы во рту, которой его вырывает. Это становится последней каплей, глаза моментально наполняются слезами и тут же начинают крупными солёными полосами бежать по бледной коже. Джин плачет, по-настоящему, навзрыд, странным образом прижимаясь к унитазу, только чтобы не упасть, он знает, что разбудит своими криками хозяина дома, знает, но остановиться не может, внутри всё настолько больно кипит, что заглушить этот поток лавины из обиды и паники, могут теперь только слёзы, постепенно переходящие в самую настоящую истерику. Он рыдает настолько сильно, полностью утопая в озере своей собственной боли и отчаяния, что даже не замечает тихие шаги у себя за спиной. Намджун подходит осторожно, он всегда слишком чутко спит, чтобы услышать даже малейшее шевеление в своей квартире, а истерика омеги ранним утром, становится последней каплей его терпения. Он сжимает в руках тяжёлый пистолет, уже зная, как проучит эту незадачливую куклу, что так и не усвоила урок, вот только его высокая фигура застывает прямо в дверном проёме, несколько минут потерянно смотря перед собой. Как же сильно это напоминает прошлое. На секунду ему даже кажется, что он вернулся назад. Почти всё один в один: белый кафель, он босыми ступнями ступает по холодному полу и рыдающий омега в ванной комнате в точно такой же белой рубашке. Время словно останавливается, замедляет стрелки. Ким в полумраке смотрит на то, как Сокджина снова вырывает, как тот дрожащими руками устало цепляется за унитаз, но, не удержавшись, заваливается на пол, сворачиваясь калачиком и снова всхлипы. Нет, просто стечение обстоятельств, просто омеги похожи и он не выспался, видит то, чего на самом деле быть не может. Намджун включает свет, тут же зажмуриваясь и прикрывая глаза ладонью, пытается привыкнуть к ярким лампам. Он кладёт пистолет на тумбу и приблизившись к омеге, пытается того поднять. Сильные руки касаются рубашки, хватают за предплечье и тянут на себя, но в ответ лишь оглушительный крик. Ким морщится, недовольно цокая, но попыток поднять омегу с холодного пола, не прекращает. – Пожалуйста, не надо, прошу вас, пожалуйста, просто отпустите меня, – Поток бессвязной речи рыдающей омеги, Джун распознаёт с трудом, это определённо не сон и он не вернулся в прошлое, это всё наяву, ему всё-таки показалось в полусонном состоянии. Его отталкивают. – Я хочу домой, пожалуйста, – Опять это глупое маленькое существо смеет поднять на него руку, забывая, в каком положении находится, ни одна омега не смеет устраивать рядом с ним подобное, он этого не потерпит. Удар по лицу тыльной стороной ладони, чужое тело подаётся назад, но Намджун успевает поймать. – Если сейчас не заткнёшься, выебу прямо здесь, а потом размажу твои мозги по стенке, понял меня? – Ким грубо сжимает чужой подбородок, буквально рыком донося свои угрозы, его вывели из себя. – Понял?! – Он усиливает нажим, делая голос ещё грубее и получив слабый кивок, отпускает. Осознание того, что он явно переборщил, приходит практически сразу же, как только омега ложится обратно на пол, сворачиваясь в клубочек и, в почти детском невинном жесте закрывает лицо не ладонями, а кулачками. Из разбитого носа тонкой струйкой на белый кафель бежит кровь, а сквозь бессвязный шёпот омеги слышится тихое «папа». Намджун тяжело вздыхает. Стыдно осознавать, что и он сам, забывая прошлое, теперь позволяет себе причинять боль слабым, тем, кто совсем не в состояние себя защитить. Этот маленький омежка из прошлого, не одобрил бы такое, Намджун это знает. – Эй, кукла, – Ким кладёт ладонь на чужое бедро, прикрытое рубашкой и слегка сжимая, пытается привлечь к себе внимание. – Давай вставай, простудишься. Джин реагирует на требование практически сразу, отрывается от пола и, медленно смахнув выступающие слёзы с лица, предпринимает попытку подняться. Джун помогает, крепко держит за руку, а потом и вовсе прижимает слабое тело к себе, видя, как тот, схватившись за голову, вновь начинает оседать на пол. Омегу всего трясёт. Грубая мужская ладонь осторожно ложится на чужой лоб и Ким тяжело вздыхая понимает, температура, видимо эта домашняя кукла, действительно, на грани. Взгляд совсем потерянный, словно смотрит сквозь предметы и теперь даже не сопротивляется, когда Нам, взяв его на руки, выносит из ванной. – Вот, блять, говорил же самому себе, не связывайся с этим, – Он усаживает Джина за стол, наблюдая как тот, медленно опустив голову на стеклянную поверхность, совершенно на него не реагирует, как будто бы уходит в свой собственный мир, слишком далёкий, чтобы теперь обращать внимание на то, что рядом происходит. – Носись тут нахер теперь с тобой, – Альфа намачивает полотенце, присаживаясь рядом с омегой и осторожно, стараясь не причинить ещё больше боли, касается тканью лица, пытаясь привести младшего в порядок. – Как ты мужа столько терпел, если со мной и сутки продержаться не смог? – Он мой муж, – Голос совсем севший, практически не слышимый, но на большее Джин уже не способен, он слишком плохо себя чувствует, слишком сильно болит и кружится голова от пережитого. – Мужу можно, да? – Намджун смеётся, продолжая очищать чужое лицо от дорожек слёз и крови из разбитого носа, но потом, лишь на какую-то секунду встретившись с чужими потерянными глазами в которых снова застыли слёзы, опускает полотенце и, перестав смеяться, просто смотрит на человека перед собой. Он делает то же самое, что когда-то сделали с его омегой. Будет ли эта мразь, что живёт в квартире на окраине города сожалеть, если потеряет свою игрушку? Причинит ли Джун ему столько же боли, сколько когда-то смог перенести он с потерей одного единственного человека в своей жизни? Нет, обмен явно неравнозначный. – Зачем выскочил замуж за такого урода? Думал бы головой, сейчас бы здесь не оказался. – Отец заставил, – Джин говорит, а сам вновь начинает плакать, прикрывая лицо ладонью, он не говорит и половину того кошмара, что с ним на самом деле случился, навряд ли такие люди, как Ким Намджун вообще смогут это понять, что для них стоит жизнь какой-то маленькой никому ненужной омежки. – Твой муж не сможет выплатить деньги, – Альфа тянется к открытой бутылке спиртного на столе. – А это значит, – Пустой стакан наполняется янтарной жидкостью. – Что долг отрабатывать придётся тебе, – Он делает один большой глоток, полностью опрокидывая стакан и, чувствуя, как жидкость неприятно обжигает горло, вновь обращает внимание на омегу. – Ну чего ты скулишь, кукла? Намджун прекрасно знает, почему это маленькое недоразумение снова плачет, возможно, слышать подобное для домашней омеги, равнозначно убийству, Джун не уверен, но смотреть на слёзы этого измученного создания он уже устал. Этот омега слишком часто заставляет его вспоминать, задумываться о своих поступках, сожалеть и жалеть, делать то, на что сам альфа навсегда дал себе запрет. Этому ребёнку пора повзрослеть. Понять, что он ещё и половины Ада не видел за всю свою жизнь, потому что если бы да, то перед ним бы сейчас сидела совершенно прогнившая выжженная до глубины души кукла, знающая, что лишь сев на чужой член и хорошо покрутив задницей, спасла бы свою никчёмную жизнь. Хочет ли альфа видеть перед собой, действительно, именно такое опустошённое никчёмное создание, Намджун сомневается, хотя и ненавидит себя за подобные мысли. Эта поведенческая модель долгие годы была его единственной, и лишь сейчас, наблюдая за этим маленьким испуганным созданием, Ким вспоминает, что бывает и по-другому, та омега из прошлого тоже была другой. – Заканчивай мне тут болото разводить и заткнись уже, – Джун злится, он не может вспоминать о нём, нет, только не сейчас, не здесь, тогда он не сможет снова забыть. Это его сломает окончательно, сделает из него такую же тряпку, как и этот никчёмный омега, неспособный даже дать отпор, жалкий и вечно страдающий. Ким открывает холодильник, планируя приготовить хоть что-нибудь, морить голодом он явно здесь никого не собирается, вот только кухня пустая, он совсем не семейный альфа, здесь он обычно только пьёт и спит, о вкусных домашних завтраках в этой квартире речи никогда не стояло. Тяжёлый вздох, дверца холодильника захлопывается, а сзади раздаётся какой-то удар. Джин не выдерживает, гасит в себе истерику, пытается подняться из-за стола, но голова идёт кругом, перед глазами слишком темно, а ощущение тела настолько его покидает, что даже боль от падения на пол не ощущается, он наконец-то проваливается в пустоту. – Твою мать! Джун подбегает, переворачивает омегу на спину, лицо совсем бледное, но хотя бы дышит.