За гранью

Олега всегда считали правильным мальчиком. С самого детства возносили, ставили в пример и не давали возможности снизить уже созданную кем-то другим планку. Олег – это про внутреннюю волю, про стержень, про порядок во всём и везде, про мужественность и про аккуратность. Ира – совсем не про него. Ира не вписывается в его идеализированную историю. С самого начала понятно было. Ира – это про абсолютную свободу эмоций, про ураган, про хаос, про провокации и про игры. Олега от этого отучали, она – этому обучалась. И он не мог никак логически объяснить, что его тянет к ней. В какой-то момент просто заметил, что ему не плевать на то, как она себя чувствует, сколько энергии затрачивает, как испытания проходит и сколько сигарет в день уничтожает. Обычный первоначальный интерес сменился на театральную постановку, построенную на чувствах. Его собственных.

ты меня сейчас так воодушевленно спрашиваешь, почему я не перекрываю кислород всем остальным после испытаний? может быть, я не хочу перекрывать его всем?

Эти слова током по сердцу в сотый раз проходятся. Неужели влюбилась, дурочка? Неужели он, дурак, влюбился? Когда успел? Когда она ему дымом в лицо выдыхала? Когда проклятиями во всех бросалась? Или когда прижималась к нему по ночам, как зашуганный котёнок? Олег к её дому в который раз приехал. Для Кати – очередная выдуманная отговорка. Для Иры – весь мир к твоим ногам, не прогоняй только. Пару минут мешкается, из машины выйти не решается. Демоны уже изо всех сил его оттуда выталкивают, через окно готовы выкинуть – он сопротивляется. Сам на этот шаг решиться хочет. И ответственность тоже сам за это потом нести собирается. В её дверь он звонит предательски долго и за это время успевает усомниться в том, что сейчас делает. Игнатенко, будто намеренно, не открывает, выжидает что-то. А он её дыхание даже через эту груду металла чувствует. Ведьма всё же открывает через какое-то время, но внутрь не приглашает. Всем своим решительным видом демонстрирует, что, как в прошлый раз, сквозь неё просочиться не получится. Не сегодня точно. Смотрит на него с наигранным безразличием, а он ведётся с первой ноты – слишком профессионально она это делает. — Тебя Катерина дома ждёт. — Ты тоже меня ждала. Получается, выбор сделал? Шепс всю волю в кулак собирает и кое-как из себя слова выдавливает. На признание в любви не похоже, но на задатки – вполне. Не знает, как правильно предложения сформулировать, а она всё по глазам читает и вовремя останавливает. — Ты – мальчишка, Шепс. Мальчишка, которому строгие родители всю школу запрещали курить, а он всё равно потом сорвался, напился в девятом классе и назло им взял в руки сигареты. И курил. Долго курил. Но не потому, что ему это нравилось, а потому, что ему это так долго запрещали. Олег мысленно её матом кроет и привычно брови свои хмурит. Искренне не понимает её рассуждений и от этого только лишь бесится. А она уже ладонь на дверную ручку кладёт и закрыться поскорее хочет. Его демоны её чертятам приветливо машут, мол, здравствуйте, друзья, давно мы не виделись. — Ты в себе вообще? — одним только жестом руки дверь удерживает – от диалога уйти не удасться. — А ты? — Ира с вызовом на него смотрит и пытается достучаться: «Беги, Олежа, беги». Стены между ними давно рухнули, но развалины сблизиться так и не дали. Чтобы пройти через них, одному придётся на острых осколках другого потоптаться. В конечном итоге, всё равно друг друга потеряют. Баланс нарушится. Ира предвидит это уже заранее. Олег – не понимает этого от слова «совсем». — То есть, когда ты спала со мной, ты об этой табачно-человеческой лирике не задумывалась? А сейчас вдруг осенило что-то, и ты заднюю даёшь. Блять... Ира, признай, что просто боишься. Удар ниже пояса засчитан, Олег Олегович. Браво! — Да? А ты не боишься? — Ира, будто с цепи срывается, и резко тон повышает. — Пришёл тут, морали мне читаешь. А сам? Что, в любви мне готов признаться? Так давай. Чего ты ждёшь? Скажи мне, что любишь меня, — медиум даже рот открыть не успевает, она всё за него говорит. Сама. — Что принимаешь меня такой, какая я есть. Что твоя сладко-ванильная жизнь тебя на самом деле раздражает, а Катя бесит до озноба. Что ты не расплываешься каждый раз, когда она стелется перед тобой и борщи один за другим варит. Скажи мне это, Шепс. Давай! Что? Не можешь? Язык атрофировался? Игнатенко изо всех сил его от двери отталкивает и вплотную подходит. Не кричит больше – совсем. Лишь тяжело дышит и что-то шепчет прямо в губы. — Вот и не надо тогда меня в чем-то обвинять. Это ты – трус, Шепс. А не я. Удар по стене эхом раздаётся на весь подъезд, но больше всего попадает ей в сердце. Олег кидает что-то вроде: «какая же ты дура» и, не дожидаясь лифта, сбегает вниз по лестнице. Стоять с ней рядом желания больше нет. Доказывать и объяснять что-то – тоже. Любить? А любить ему её и раньше не хотелось. Само как-то вышло.

[...]

Входная дверь с грохотом закрывается, а она следом скатывается по ней на пол и обхватывает дрожащие колени. Дыхания не хватает катастрофически, а слёзы душат хуже удавки. Ира кричит так, словно её разрезают на части без наркоза – по факту, так и есть – и совершенно не боится, что соседи могут вызвать полицию. Лучше бы скорую ей кто-нибудь вызывал. Боль в глубине души – адская. Если бы Игнатенко точно знала, что это поможет, она бы и на стены полезла. Лишь бы легче стало. Хоть на мгновение. Но легче не станет. И это факт.

демоны, черт возьми, где вы сейчас?

Ведьма внезапно бить и царапать себя принимается. Сначала с шеи начинает, а после и ко всему телу переходит. Так хочется смыть с себя все его следы, вычеркнуть к чертям воспоминания и избавиться от жарких поцелуев на нежной коже – не получается. Только если содрать до мяса, разорвать в клочья собственное тело. До сердца бы добраться. Крик в какой-то момент усиливается уже до невозможных габаритов. А Ира рот рукой зажимает и непроизвольно ладонь до крови прокусывает. С трудом дышать дальше помогает только мысль о том, что она всё сделала правильно. Хоть раз в своей поганой жизни приняла решение против своих интересов. Зато – в пользу его. У Шепса впереди – светлый путь. Светлое будущее, светлые поступки, светлая невеста и такие же светлые дети. Наверняка. Это уже предугадано. У Иры же – совсем другая история. В её пути из светлого – только фонарики, да огоньки. Про вечернюю Москву, в общем-то, история. Они разные. Вместе бы не были. Ну, никак. Он бы её своим нимбом завалил, а она бы его рогами сломала. Всё равно рано или поздно разбежались бы. Шепс-то и увязался не за ней – за необычными эмоциями. Чувствовал себя с ней не так, как с другими. Ира стала для него открытием чего-то нового. И он подсел на это, как на наркотик. Изменения в поведении – были на лицо. Дай человеку, который вечно жил в клетке, свободу, и он во все тяжкие пустится. А она не хотела такого пути для него. Не хотела плохого для человека, который подарил ей лучшее, что только мог – отсутсвие ощущения одиночества. Они так и сошлись. Одна свободой поделилась, другой – от одиночества избавил. Только игры все эти временные. Ира, хоть и заядлая игроманка, но с чувствами играть на этот раз не осмелилась. Ни с его, ни со своими. Сама же точку и поставила. Решилась. А демоны сейчас сидят, смотрят на всё это. Уши себе бирушами затыкают – потому что даже до их души этот крик добирается – и думают, как узелок распутывать. Всегда жалких людишек глупыми считали, но эти двое побили всевозможные рекорды по тупости. Демоны негодуют. Ира стала для него открытием. Открытием самого себя – вы вообще в курсе?