so ist es immer

Вот и идёт ко дну их мир, который они выстраивали неполных шесть лет. Леви как-то забылся за это время, привык к их стабильности и рутине, привык к тому, что вокруг него многие умирают; но его больше волновало, что его близкие жили — и на этом он был, конечно, благодарен, но этот порядок должен был когда-то разбиться вдребезги. Он не был готов к тому, что одна предательница прикончит весь его отряд. Его отряд — значит сильнейший отряд, потому что Леви бы не взял к себе всякую посредственность с раздутым самомнением. Они были отличной командой целых два года, — очень долго для разведчиков, — имели лучшие физические данные и друг другом очень дорожили. А потом их трупы собирали по кускам: Петра распласталась, полностью переломанная, около дерева, Эрда в буквальном смысле разорвали на две части, Гюнтера порубили мечами и оставили висеть в тросах УПМ, Оруо просто раздавили. Леви привык думать, что эти четверо вне досягаемости смерти — что ж, ошибся. Думал о том, как давно близких не терял. По возвращении на новую временную базу к ночи остался сидеть в пустой столовой, сел на то же место, где буквально позавчера был с ребятами. Эрвин тогда всё замечает и решает заварить две кружки чая, остаться в столовой с Леви; он, видать, не собирается сегодня в нормальное время ложиться, у него бывает такое. И одного его оставлять нельзя: может, в другой ситуации, но точно не сегодня. У них давно уже есть такая привычка: ужинать или просто чаевничать вдвоём после каждой экспедиции, потому что иногда от увиденного можно оправиться только разговором. Эрвин сказал, что они предательницу уже вычислили. — Мы пока не сообщали всем, но личность установлена. Леви кивнул головой, не меняясь в лице: с первого взгляда всё такой же хмурый. — И кто эта тварь? — Энни Леонхарт. Из сто четвертого. Леви хмыкнул, подумав, что все их проблемы в последнее время из-за детей в сто четвертом кадетском корпусе. Хороший в этом году получился набор. — Убью ее сразу, как только вместе с Ханджи выпытаю достаточно информации, — спокойно сказал и отпил чай. — Эта уродина стольких наших положила. Эрвин никогда таким же пылким не был, поэтому просто молча кивнул. Его больше волновало то, как Леви неумело пытался растворить тоску в жестокости и безразличии. Это была защитная реакция, такая же привычка. — Я видел отца Петры. Эрвин слышал их разговор тогда; в тот момент боль прокралась даже в его почти каменное сердце. Ее отец ещё не знал, что дочь не вернулась. А они даже тело не забрали. — У меня осталось только это, — достал из кармана четыре куска ткани и бросил на стол перед Эрвином. Леви вырезал с их курток символы крыльев свободы, когда нашёл тела. Эрвин понимал, насколько много это значило: это свидетельство их жизней, как солдатов, символы, которые они высекли у себя в сердцах; Леви всегда оставлял себе эти куски ткани, иногда передавал их близким солдат, но самые родные берёг при себе, как зеницу ока. Этот человек ценил людские жизни больше, чем командир. Эрвин знал, что нет нужды озвучивать его поток мыслей, просто сказал: «Они были очень хорошими людьми», медленно приобнял Леви и наклонил его голову, чтоб покоилась на его плече. Он обязательно справится, только нужно помочь; Леви Аккерман ведь в любом случае не железный. Леви Аккерману в объятьях справляться становилось проще; он чуть развернул и опустил лицо Эрвина, чтобы было удобнее поцеловаться. У них была ещё одна, самая главная и вечная привычка: никогда не оставлять друг друга. Именно поэтому они уверены, что вдвоем все перемены и разочарования легко переживут; главное только не забывать о том, насколько их любовь понимающая и поддерживающая.