Там, где тебя нет

      Все тело Вадима сотрясал сильный нервный озноб, когда он сидел на заднем сидении такси, увозившего его прочь от дома Радченко. Он был морально раздавлен, ведь провожая взглядом из окна отъезжающей машины серое кирпичное здание, в одной из квартир которого он провел лучшее время, он ощущал всё это огромной циничной ложью. У него никак не мог уложиться в голове тот факт, что гитарист мог так поступить с ним. Возможно, тот чувствовал, что был виноват в содеянном и решил таким образом искупить свою вину. А может, наоборот, им двигали корыстные мотивы, но его, как казалось, совершенно искренняя забота не была наигранной. Обида полностью выбила мужчину из равновесия, и он прислонился горячим лбом к холодному стеклу. Там, снаружи, шел мелкий снег, едва покрывая тонкой белой пеленой тротуары, но тут же тая под ногами торопящийся по своим делам прохожих. Природа стремилась поскорее сменить наряд и обновить свой облик, покрывая серо-бурую грязь белоснежной вуалью, а вот его душу, напротив, только что очернили. Глеб, сидевший все это время рядом, бросал быстрые взгляды на старшего, который выглядел отрешенным и полностью погрузившимся в свой внутренний мир. Он даже на мгновение испугался за состояние брата и за то, как он потом будет выкручиваться из этой ситуации, но в глубине души мужчина все-таки был рад. Никто не имел права вмешиваться в их братские отношения. То, что происходило между ними, это только их личное дело и ничье больше. Родственная связь, которая была нерушима, но от которой старший в последние годы все время хотел отгородиться, всё равно так или иначе сближала их снова и снова. Мелкий был рад, что брат теперь рядом с ним, и раз тот ничего не помнил, значит нужно заранее обмозговать информацию, которую нужно выложить Вадику и которая была бы выгодна в первую очередь ему самому. Мозг старшего был сейчас таким податливым, и если он так легко избавился от вставшего Глебу поперек горла гитариста, то и со всем остальным он непременно справится. Ведь у него было столько проблем, и Вад ему обязательно поможет. Но он не хотел лишать того группы, карьеры, хоть это и было бы идеальным наказанием за все его страдания. Он хотел, чтобы брат мучился и испытал такую же душевную боль, с которой он жил всё это время, столько лет. От предвкушения остаться с любимым братом наедине у Глеба перехватило дыхание, и он неуверенно накрыл его ледяную руку, которая покоилась на колене, своей рукой, и Вадим вздрогнул. Легкое прикосновение вывело его из раздумий, и музыкант обернулся. Глеб, казалось, искренне улыбался, мягко поглаживая кисть его руки, у Самойлова снова заныло сердце от того, что всё придется начинать заново. А ведь мужчина только успел свыкнуться с мыслью, что у него не было ни родственников, ни жены, и никого не было никого роднее Радченко. Музыкант слабо улыбнулся, отворачиваясь снова к окну, и Глеб, поджав губы, стиснул зубы от накатившей вновь ревности. Вырвал брата из рук ненавистного соперника, только вот открываться тот ему почему-то не торопился. Будет не так просто заставить брата забыть гитариста, но что теперь делать с другими музыкантами Вадима, мужчина не знал.       Саша выпал из реальности, потеряв счет времени, и не заметил, как наступил вечер. Слезы уже не текли, они высохли на щеках и соленой корочкой стянули кожу. Нос был заложен, поэтому дышал гитарист через рот. Губы потрескались, а во рту было так сухо, словно в жаркой, опаленной солнцем пустыне. Казалось, он выплеснул из себя всю жидкость и теперь чувствовал себя высохшим деревом, умирающим без живительного дождя и тщетно вгрызающимся корнями в землю в попытке найти хоть немного влаги на глубине. Всё тело сводило судорогой, а дыханию мешала икота, сотрясая всё тело. Он не мог успокоится, не мог отвлечься от навязчивых мыслей, которые не давали передышки воспаленному мозгу. Перед глазами стоял Вадим, который смотрел на него с такой теплотой, от которой сердце готово было выпорхнуть из груди, а потом появлялся этот леденящий взгляд, заставлял музыканта вновь зажмуриться от ужаса. Он всё ещё пытался понять, что наговорил тому Глеб. Хоть теперь это и не имело больше никакого значения. Все кончено. Вадим не захочет больше его видеть, а значит, был только один выход - разорвать пуповину СДК. Ра еле-еле нашел в себе силы, чтобы встать. Нужно было пойти на кухню и немного посесть. Он с трудом заставил себя встать на ноги, но голова тут же пошла кругом, он зажмурился и ухватился рукой за стену, пытаясь прийти в себя. Ему нужно было сделать одно единственное важное дело, которое не требовало отлагательств. Прижавшись влажной щекой к стене и стараясь изо всех сил взять себя в руки, Радченко всё же удержался на ногах, справляясь с головокружением. Шум в ушах оглушал гитариста, но это не остановило его. Злость и обида придавали ему сил, и мужчина, пошатываясь, направился к выходу. Слово Вадима Рудольфовича было нерушимо, и если тот что-то сказал, значит надо было выполнять. Это было железное правило для всей команды. Перешагивая через пакет с продуктами, который он принес с утра, и захлопывая за собой дверь, он вышел на лестничную площадку и пошел вниз пешком по ступенькам буквально на автопилоте. Не чувствуя ни холода, ни колючего снега, падавшего на раскрасневшиеся щеки и щипавшего раздраженную от слез кожу, он, засунув руки в карманы, шел по темной улице и смотрел пустым взглядом куда-то вдаль. Лишь инстинкт самосохранения останавливал его на светофорах, а потом тело снова начинало двигаться по заветному маршруту. Мужчина шел словно во сне, не ощущая больше этот мир реальным. Ночь, утро, день - всё для него потеряло значение. Он на полном ходу врезался в прохожих и отшатывался в сторону. Он не видел тех лиц, которые изумленно смотрели на него, не обращал на них никакого внимания. Наверняка они думали, что он пьян. Но никто и не догадывался, насколько ему было паршиво на самом деле. Его душа билась в агонии и медленно умирала. Шеф забрал его жизнь с собой сместе с мечтами и желаниями, и теперь ничто больше не имело для него смысла. Было бы глупо так думать, увидь он себя со стороны, но ему и впрямь было теперь на всё плевать. Радченко чувствовал, что не заслуживает такого отношения к себе, ведь всё, что он делал, всегда было от чистого сердца. От этого досада приступом снова и снова обжигала его разбитое сердце. Ветер проникал через расстёгнутую куртку, охватывая тело морозным воздухом, но гитарист не ощущал холода.       Скромная квартира с малым количеством мебели заставила Вадима ужаснуться. Это всё, на что хватило у Глеба денег. Музыкант неловко помялся на пороге, а потом пронёс сумки брата в гостиную. Старший огляделся и нахмурился. — Ты здесь живешь? — осмотревшись по сторонам, он бросил взгляд на мелкого. — Нет. Я в Москве квартиру снимаю. Приехал, когда узнал, что с тобой случилось, — промямлил мужчина, на ходу придумывая оправдания, и Вадим, кажется, поверил. — Прости. Просто найти что-то нормальное за столь короткое время очень сложно, — надавил на жалость Глеб, чтобы придать своим словам больше убедительности, пристально следя за братом. Музыкант выглядел подавленным, но уже куда более спокойным, чем накануне в квартире гитариста. — Ничего. И так пойдёт. Я не привередливый, — отмахнулся Самойлов и, сняв куртку и пройдя в гостиную, опустился на диван, устало закрывая измученное лицо руками. Глеб фыркнул про себя. — Ну, конечно, братик. Ты сущий ангел, — бормоча под нос самому себе, закатил глаза мелкий, и Вадим поднял вопросительный взгляд. — Ты что-то сказал? — Глеб тут же почувствовал себя схваченным с поличным и напрягся. — Нет, нет, ничего! Выпить хочешь? — ничего лучшего мужчина не мог придумать, ведь ему самому страшно хотелось немного расслабиться после пережитого стресса. Старший нахмурился. — Нет, не хочу. Присядь-ка лучше сюда, — он рукой указал на диван рядом с собой, и мелкий заколебался. — Зачем? — голос немного дрогнул, и он остался стоять на месте. — Брат, сядь рядом. Или ты мне не брат? — Самойлов решил расспросить родного человека обо всём, что произошло, но тот почему-то испугался. Музыкант нахмурился еще сильнее. — Брат, конечно. Что ты, Вадик, — заикаясь, мужчина с неохотой подошел к мрачному музыканту и медленно присел. Он выглядя напряжённым. Вадим осмотрел совершенно незнакомого ему человека и попытался снова осознать тот факт, что это его родной брат. Что этот человек ему не чужой. На одних эмоциях музыкант резко обнял испуганного Глеба, и тот замер. Как давно они обнимались просто так, тепло и радостно? Как давно старший нуждался в нём? Глеба неожиданно охватили горечь и обида за впустую потраченные годы. Как много он потерял за это время, и теперь его любимый человек снова пытается восстановить эту родственную связь, перебрасывая мост через огромную бездонную пропасть, что в одночасье пролегла между ними. Всё то, о чём он так долго мечтал, наконец, начало сбываться. Мелкий шумно выдохнул, обнимая Вадика в ответ и утыкаясь тому в шею, чуть ли не плача. Его не мучала совесть, он не жалел о содеянном. Все было не важно. Главное, что брат теперь с ним. — Глеб, почему тебя не было рядом, когда я потерял сознание? — этот неожиданный вопрос заставил музыканта напрячься и на несколько секунд перестать дышать. Его глаза быстро забегали, а руки замерли на плечах старшего. Соображая на ходу, он, запинаясь, начал импровизировать снова. — Потому что я был в Москве, Вадик, — Самойлов зажмурился, пытаясь унять очередной приступ паники и страха перед неизвестностью, ведь он совершенно не помнил тот злополучныйдень. — Почему ты был в Москве, а я здесь, брат? — Глеб нервно сглотнул, пытаясь не выдать своё волнение. Мозг совсем перестал соображать, и все мысли путались. — Потому что у меня в Москве своя группа, своя работа, братик, — услышав это, Вадим резко отстранился и посмотрел в испуганные глаза мелкого. — Ты тоже музыкант? — попытался выстроить логическую цепочку мужчина, и Глеб неуверенно кивнул. — Ну да. Мы с тобой начинали в одной группе. У нас был совместный коллектив, а потом ты знаешь, — Глеб решил логически подвести свою историю под рассказ Радченко. Старший опустил взгляд, как будто пытаясь снова что-то вспомнить. — То есть мы вместе создали группу, — мелкий был в панике, но всё же взял себя в руки, придумывая свой рассказ на ходу. — Ты создал, брат. Ты создал группу, а потом взял меня к себе. Мы пережили вместе взлеты и падения, жили душа в душу, пока Глеб... Ну, тот гитарист, не начал пытаться нас рассорить, — Вадим изумленно посмотрел на брата, и тот заметил, что произвел должное впечатление. — Ты с ним часто ссорился и решил распустить группу, — когда он затих, старший отвел взгляд, пытаясь осмыслить только что услышанную историю. Сомнения одолевали его разум. — Подожди. А где был ты? — от этого вопроса Глеб снова растерялся и забегал глазами. — Как где? Рядом был. — Почему тогда не вмешался в наши разборки? — не унимался музыкант, и вот тут мелкий оказался загнанным в угол. Он не знал, что ответить, чтобы это прозвучало достаточно убедительно. Немного замявшись, он всё же неуверенно ответил. — Потому что ты сам сказал мне не лезть в это дело. Ты был главным, и все тебя слушались. Даже я. Даже продюсеры, которым ты легко затыкал рот, и никто не мог пойти против твоего решения, — от того, что говорил брат, Самойлов был в шоке. Но все-таки в голове стали понемногу складываться кирпичики слов, приобретая очертания вполне логичных и объяснимых событий прошлого. Пытаясь сделать вывод из всего сказанного Глебом, музыкант снова посмотрел на того. — Даже если и так. Неужели ты не мог вмешаться и вот так просто позволил развалить группу? Мое детище, Глеб! Наше с тобой детище, — младший поджал губы, прекрасно зная, что именно по его вине развалилась группа, а их с братом жизнь раскололась на "до" и "после". Не выдерживая тяжелый и недоумевающий взгляд Валима, он вспыхнул в эмоциях как спичка и резко отвернулся. — Не мог. Потому что ты не считался с моим мнением, — давя очередной приступ обиды и не смотря на старшего, сказал мужчина. Он не хотел смотреть тому в глаза. Быть может, даже боялся. — Как это так? Что ты такое говоришь? — возмутился Вадим, подсаживаясь к Глебу ближе и пристально смотря тому в затылок. — Разве я могу не считаться с твоим мнением? Ты же мой родной брат! — мужчина был искренне удивлен, как такое вообще было возможно, как он мог быть таким. Мелкий напряженно поджимал губы и, сжимая до боли кулаки, изо всех сил пытался держаться. Рядом с ним сейчас сидел совершенно другой человек. Совсем не тот, которого он знал прежде. Он не мог поверить, что Вадим так сильно изменился из-за всего случившегося, не мог даже представить, что одна единственная травма могла чуть ли не полностью переписать всю его личность с чистого листа. И теперь он боялся, что, вспомнив всё, тот снова станет прежним. — Мог. Еще как мог. Ты считал, что ты главный, и все время давил на меня, — Самойлова-старшего начинало раздражать, что тот не смотрит на него, упорно отворачиваясь. И он не выдержал. Порывисто схватил мелкого за скулы и резко повернул его голову к себе лицом, замечая слезы на глазах. Сердце ёкнуло, и музыкант испугался того, что мог натворить в прошлом. — Да как такое возможно?! Наверное, ты заслужил! Не могу же я без причины вести себя так по отношению к родному брату. Может, ты сделал что-то не так, и я позволил себе больше, чем должен был? — чувствуя свою вину перед этим человеком, Вадим и сам готов был прямо сейчас расплакаться, ибо не знал, не мог даже представить, за что ему нужно было теперь просить прощения. Нижняя губа мелкого задрожала, и музыкант шмыгнул носом, пытаясь сдерживать слезы, и посмотрел в перепуганные глаза младшего. — Я много сделал неправильного за свою жизнь. Но пожалуйста, — не выдержав и боясь потерять брата снова, мелкий крепко обнял горячими ладонями лицо Вадима, — не заставляй меня рассказывать все это сейчас. Дай мне хоть один день побыть с тобой вдвоем без груза прошлого. Пожалуйста... — младший обнял растерянного музыканта и уткнулся тому в шею, смачивая кожу горькими слезами. Самойлов был в шоке от всего, и только и сумел, что прижать к себе всхлипывающего брата, который поскуливал ему на ухо, и совершенно не представлял, что теперь делать. Но он интуитивно чувствовал, что было явно что-то больше между ними, гораздо большее и серьезное, чем то, о чем говорил Глеб. И мужчина пока не знал, хотел ли он вообще это вспоминать. Поэтому он успокаивающе погладил брата по спине и прошептал. — Хорошо. Только успокойся, пожалуйста. Отложим разговор. Не говори так больше, — шмыгая носом, мелкий вдруг отстранился, посмотрел на брата и недоверчиво сощурился. — Как не говорить? — Так, словно завтра я всё вспомню и уйду от тебя, — глаза музыканта раскрылись, и он моментально напрягся всем телом, забывая, как дышать. Вадим словно случайно раскусил его или действительно о чем-то догадался, от чего сердце Глеба бешено застучало в висках. Вытирая сопли рукавом, он быстро поднялся, отчаянно пытаясь скрыть панику, и направился в коридор к своей куртке. Вытащив бутылку из кармана, он направился обратно в комнату, по пути залпом осушив половину содержимого, тем самым пытаясь унять внутреннюю дрожь. Вадим осуждающе посмотрел на того, и Глеб заметил это. — Неплохо помогает расслабиться. Будешь? Помнится, мы частенько кутили долгими вечерами, — сам не понимая, что делает, мелкий поднес бутылку с остатками алкоголя брату, который почему-то колебался. Конечно, он не помнил этих посиделок, но, возможно, и правда сейчас станет гораздо легче, если он сделает пару глотков. Музыкант вяло забрал бутылку из рук брата и допил всё до последней капли. Морщась от ожога слизистой, он шумно выдохнул, словно напрочь забыл вкус этой исцеляющей душу жидкости. Глеб довольно посмотрел на растерянного брата и наслаждался тем, что тот так легко верил каждому его слову и был готов пойти на всё ради него, ради их братских уз, что играло ему, несомненно, только на руку. — Еще есть? — неожиданный вопрос брата вывел его из своих мыслей. — Нет. Сходить? — когда Самойлов кивнул, музыкант снова ощутил сильный прилив радости и морального удовлетворения. Брата нужно было максимально расслабить, и тогда можно будет убедить во всём, что угодно. И тот, конечно же, поверит каждому его слову. — Глеб! — голос Вадима застал того уже за порогом, и мелкий замер, закрывая глаза и мысленно молясь, чтобы брат не спросил ещё чего-нибудь. Он медленно развернулся, замечая того возле распахнутой им настежь двери. — Да, Вадь! — старший все еще колебался, раздумывая о том, стоит ли задать волнующий его вопрос прямо сейчас или подождать, когда брат вернётся из магазина. — Я тут подумал. Если ты был в Москве, то откуда узнал, зачем в тот день приходил Радченко? — мужчина с ужасом вытаращил на Самойлова-старшего глаза и открыл рот, словно рыба, выброшенная прибоем на сушу. Он совершенно не продумал этот момент и не знал, что ответить. Быстро соображая на ходу, он пытался поскорее придумать что-то, что не вызовет у брата подозрений, и тот, видя в глазах мужчины нервозность и растерянность, недоверчиво сощурился. — Как я ещё мог узнать? Мне позвонил Потапкин и сказал, что твой гитарист сошёл с ума и напал на тебя, — Самойлов выпрямился, медленно подходя к испуганному брату, который почему-то сразу же отвернулся. — Алик мне ничего не сказал об этом. Я общался с моими музыкантами, когда еще был в больнице, и потом на базе. Они мне ничего такого не сказали, — у мелкого перехватило дыхание, его план был на грани провала. Нужно было топить этот корабль со всей его командой. Поэтому без зазрения совести, с вызовом посмотрев в глаза старшего, он ответил. — Значит, вся команда выгораживала твоего ненаглядного гитариста, чтобы отвести от него подозрения, чтобы ты на него не обозлился. Они все заодно, как ты этого не понимаешь? Ради того, чтобы сохранить группу, то есть свою работу и стабильный заработок, они готовы молчат и покрывать друг друга, врать тебе прямо в глаза. И только я сказал тебе истинную правду! Не знаю, как ты вообще доверял всем этим людям... Иди в душ, братик. Тебе надо смыть с себя всю эту ложь, — слегка улыбнувшись и замечая, как брат получает очередную дозу разочарования, он погладил его по щеке. — Но теперь все будет хорошо. Я рядом, и никто больше не посмеет тебя обидеть, — план был идеальным, и мужчина, смакуя свою очередную победу, бодро пошел за выпивкой, отправив предварительно старшего в душ. Оставаясь один в незнакомой квартире с новыми лживыми подробностями, тот теперь просто не представлял, как жить дальше и кому верить. Весь его, казалось, начавший заново выстраиваться хрупкий мир, снова с треском рассыпался на мелкие осколки.       Саша и не заметил, как подошёл к тому месту, которое ему было вторым домом, где он был нужен всем. У него была большая семья, и главным в ней был Вадим. Чувствуя сейчас себя котёнком, который ничего не сделал, но его ткнули мордочкой в чужое дерьмо, а затем и вовсе выбросили на улицу. Он в нерешительности остановился перед входом, осматривая до боли знакомые стены, внутри которых рождалась музыка, и там он всегда был по-настоящему счастлив, на него снова накатила тоска и обида. Обида оттого, что всё так быстро и слишком резко закончилось, и как теперь можно было восстановить те мосты, которые успешно сжёг в один миг Глеб. Сжимая пальцы в кулаки, он шагнул через порог. Музыканты работали в студии и пытались свести тот материал, который перед амнезией набросал Вадим. Они решили порадовать шефа и внести некоторые поправки, сделав сразу несколько вариантов на его суд. Рабочую атмосферу нарушил вошедший гитарист и решительно сел на стул начальника. Все так и замерли, выпучив глаза на гостя, а потом переглянулись. Радченко был бледен и выглядел совершенно раздавленным. Его волосы растрепал ветер, а свитер был весь мокрый от быстро таявшего в тепле снега, ведь мужчина шёл всё это время в расстёгнутой нараспашку куртке. Никто ничего не понимал, что происходит, и не издал ни звука в ожидании шефа, который почему-то так и не пришёл. Гитарист быстро пошарил в ящиках, извлекая, наконец, на свет листок бумаги и беря ручку, не обращая ни на кого внимания. Рома медленно поднялся со стула и, обогнув барабанную установку, медленно подошел к Ра, который уже что-то быстро писал. Рука его тряслась то ли от холода, то ли от переживания, поэтому музыкант не сразу разобрал написанный текст. Закончив, Ра снова охватила обида и злость, и его всего ощутимо затрясло, словно в сильнейшем ознобе. Ставя внизу листка свою подпись, он настолько сильно сжал ручку, что её корпус треснул, и она сломалась пополам, а осколки пластика и детали разлетелись в стороны. Баранюк даже бросился было к музыканту, чтобы узнать у того, что происходит, но Саша уже поднялся и, точно также ни слова не говоря, направился к выходу. — Эй, Сань, что случилось? — окликнул того Каплев. — Где Вадим? — Ра даже не посмотрел в сторону клавишника и уже хотел выйти. Барабанщик догнал того почти на пороге, схватил за руку и развернул лицом к себе, с ужасом посмотрев в совершенно безжизненные поблекшие глаза коллеги. Таким он его никогда не видел. Разве что один раз, когда тот хотел распрощаться с жизнью. Сильная тревога охватил мужчину, и он взяв того за плечи и немного встряхнул, пытаясь вывести из транса. — Сань, что случилось? Где, черт возьми, Вадим? — он продолжал трясти гитариста, но тот совсем не реагировал, словно не слышал его вовсе. Алик с Андреем уже подошли к барабанщику, который уже, казалось, готов был отхлестать коллегу по щекам. — Саш, где Вадим? Почему ты один? — Нет Вадима больше, — тихим голосом ответил гитарист, и все хором охнули и замерли в ступоре. — Как нет? Где он? Что ты такое говоришь, брат? — шагнул вперед встревоженный Потапкин. — Его забрал к себе Глеб, — все с ужасом переглянулись, почти не дыша, и Радченко, воспользовавшись этой заминкой, быстро развернулся всем телом и покинул студию, шагая теперь бесцельно, сам не зная куда. — Что? Что случилось, твою мать? — процедил Баранюк, опомнившись, наконец, и выскочил на улицу в след за гитаристом, боясь оставлять друга в таком состоянии, но его уже и след простыл. Страх за жизнь Радченко вызвал настоящую панику в душе, и барабанщик нервно выкрикнул его имя как можно громче, метаясь вокруг здания. — Саша! — Алик, ты что-нибудь понял? — пытался осознать произошедшее клавишник, подходя к коллеге, который стоял у стола. Они внимательно посмотрели на листок, где было написано всего несколько слов: "...прошу уволить меня по собственному желанию." Словно написанная кровью, зияла надпись, и мужчины переглянулись. Тем временем в помещение вбежал запыхавшийся от быстрого бега по морозному воздуху, перехватывавшему дыхание, барабанщик. Мужчины посмотрели на него, и у Романа зашлось сердце. — Парни, вы узнали что-нибудь? — Потапкин указал ладонью на стол шефа, и Баранюк, ничего не понимая, подошел и с ужасом прочитал текст. — Кажется, случилась беда, раз он решил уволиться, — заключил Алик. — Блять, а ведь я говорил, что этим всё и кончиться! — прошипел клавишник, хватаясь за голову. — Где Саша? Ты догнал его? — обратился Потапкин к Роману, но тот лишь отрицательно покачал головой. — Нет. Он ушел, — в студии воцарилась давящая на виски тишина. Все были в полнейшем шоке и растерянности, пытаясь осознать происходящее и придумать хоть что-то, чтобы разрулить сложившуюся пугающую ситуацию.