Композиторство в теории и практике

      В этот тихий и умиротворенный февральский день меня так и тянуло пойти погулять. Погода держалась весьма приятная. В виде исключения было совершенно сухо, теплый воздух позволял в свое удовольствие ходить, расстегнув пальто и не стуча при этом зубами. Холодное зимнее солнце бросало сквозь плотные, стальные облака одинокие лучи, застревающие в крышах домов и густо переплетенных ветках полысевших деревьев. В последнее время люди были более оживленными, чем обычно. Чувствовалось скорое приближение весны, когда небо снова нальется цветом и очистится от громоздких туч, ветви спрячутся за листьями и цветами, а в водоемах будут плавать опавшие лепестки вишни. Молодежь же была оживлена вдвое, ибо все пережившие сегодняшний тринадцатый день месяца, так многообещающе выпавший на пятницу, смогут в свое удовольствие насладиться не только завтрашним выходным, но и Днем всех влюбленных, в честь которого все вокруг просто расцвело разномастными вывесками и символами. То были и вездесущие сердечки, прилепленные к чему ни попадя, – их форму придавали самым различным предметам, начиная от банальных шариков и заканчивая венками и даже тарелками. Каждый уважающий себя магазин считал своим долгом украсить витрину пучком-другим красных роз, которые по количеству продаж могли смело соперничать с пресловутым шоколадом, про который даже и упоминать не стоит. При более тщательном рассмотрении можно было заметить всевозможные ленточки, кольца, кружева, перчатки и очень несчастных белых голубей. Отдельного внимания заслуживали полуголые крылатые младенцы с луками наперевес, которые лично у меня иногда вызывали почти истерический смех. Нет, я ничего не имела против этого праздника, но кучерявые недоразумения никоим образом не вязались в моей голове ни с чем романтичным и даже милым, тем более изображали их иногда так, что в пору было на Хэллоуин вывешивать. И луки в их руках походили скорее на оружие массового поражения, чем на символ вечной любви или чего-то там…       Так вот, возвращаясь к празднику. В какой-то мере он мне, пожалуй, даже нравился. В конце концов, никто же не заставляет никого никому клясться в любви, а вот лишний раз поздравить друзей и повеселиться вместе – дело стоящее, и этот праздник – далеко не худший повод это сделать.       Харука еще со вчерашнего дня зачесалась с навязчивой идеей совместными усилиями приготовить шоколада на всех, обещая еще и свою подругу позвать. Не то чтобы эта идея мне так уж не нравилась, но особым энтузиазмом я не пылала. Во-первых, рьяной сладкоежкой я не была, а потому и засыпать сладостями остальных смысла не видела. Нет, от шоколадки или какого-нибудь симпатичного пирожного я, конечно, отказываться не стану, но и от куска пиццы точно так же не откажусь. Во-вторых, мне было попросту лень торчать на кухне ради столь сомнительной цели, тем более на этот праздник можно дарить не только сладости. И, наконец, в-третьих, мои отношения с кухонными делами были неплохими ровно до тех пор, пока я не подходила к плите, а она – ко мне. И признаваться в этом мне ни то чтобы не хотелось, но… зачем?       Вот именно поэтому меня так и тянуло пойти погулять, подышать свежим воздухом, да даже поработать, лишь бы на кухне не торчать. Собственно, я не сильно-то этой тяге сопротивлялась, с самым невинным видом рассказав Нанами о том, что мне ну вот безумно надо пойти и докупить кое-чего для праздника. К счастью, она не вспомнила о том, что за день до любого торжества в магазины соответствующей тематики может сунуться только самоубийца, желающий быть затоптанным намертво, и потому не возразила. И теперь я неспешно брела по улице, расстегнув любимое пальто и позволив шарфу свободно развеваться на ветру, уже не беспокоясь, что это кончится для меня ангиной или насморком. Путь мой, отчасти для достоверности, лежал к выходу с территории агентства, но брела я столь медленно, смакуя каждый шаг, что занять он мог бы и добрый час.       Наконец,дотопав, я рассеянно распахнула кованую калитку и выскользнула за нее, не забыв тщательно закрыть за собой. Однако не успела я и обернуться, как меня отвлек звонкий голос:       – Извините!       Я оглянулась и увидела перед собой невысокую симпатичную девушку лет пятнадцати.       – Вы не могли бы передать это Джингуджи-сану? Я его большая фанатка! – Это юное дарование оживленно впихнуло мне в руки внушительных размеров увесистую коробку в форме многострадального сердечка.       – А… – опешив, неуверенно протянула я.       – Пожалуйста! Я бы сама отдала, но меня не пропускают. Прошу вас! – она склонилась в поклоне, отчего небольшой хвостик забавно перекинулся вперед.       – Ну ладно, – сдавшись, кивнула я, прикидывая, что мне делать с этим добром на протяжении предположительно длительной прогулки.       Девушка просияла и долго рассыпалась в изъявлениях благодарности, прежде чем едва ли не вприпрыжку удалиться. Но не успела я выдохнуть с облегчением, как передо мной как по волшебству оказались еще две девушки, так же наперебой просящие передать порцию шоколадных изделий объектам их восхищения. За ними последовали еще, потом еще, и не успела я опомниться, как вокруг меня собралась уже целая наперебой галдящая толпа, а стопка коробок в руках выросла едва ли не до головы. Еще немного – и меня бы просто погребли под разномастными коробочками и засыпали бы печальными розочками, но, к моему вящему облегчению, подоспел охранник, с грехом пополам разогнавший любвеобильных фанаток и забравший у меня большую часть груза.       – Простите, – устало выдохнул он, –никакого от них отбою.       – Вы бы, что ли, мешок перед входом повесили как для пожертвований, – вполне серьезно предложила я. – Пусть бы там оставляли. Правда не знаю, куда потом девать всю эту кучу сладостей, но хоть на сегодня станет поспокойнее.       Охранник заинтересованно поскреб в макушке и ретировался, да и я предпочла не задерживаться. Мало ли что еще.       Я довольно долго бродила по городу, разглядывая пестрые витрины, снующих туда-сюда людей и ревущие машины. Город бурлил своей жизнью, и почти каждый попадающийся мне на глаза человек лучился от радости и веселья. Редко какой прохожий брел с угрюмым лицом, но все же попадались и такие. Например, вон тот мужичок под сорок, с обильной лысиной на затылке, или та источающая мрачную ненависть ко всему миру девушка в фиолетовом дутом жителе поверх выцветшей желтой водолазки с вытянутыми локтями. У этой личности были короткие лохматые волосы, и она на ходу поедала тайяки… Кстати, тысячу лет их не ела. Надо, что ли, исправить. С такой мыслью я отыскала глазами неприметный киоск, но, завидев немалую очередь, резко растеряла аппетит.       Пройдясь до ближайшего парка, я разжилась у входа в него банкой кофе из автомата и планировала устроиться на какой-нибудь неприметной лавочке и совершить акт зверского поглощения кофеина, однако лавочек не было никаких – ни приметных, ни неприметных, ибо все они были кем-то заняты. Впрочем, я не отчаялась и устроилась на высоком бордюре.       Допив, я еще какое-то время сидела на своем месте, наблюдая за кипящей вокруг жизнью, после чего неспешно поплелась обратно, в глубине души надеясь, что Харука уже успела закончить со своим чертовым шоколадом. Однако еще на подходе меня ждал сюрприз. Перед знакомыми коваными воротами собралась внушительных размеров толпа, состоящая преимущественно из разномастных девушек с пестрыми коробками и свертками в руках. Все они производили воистину непостижимое количество шума, что вызвало у меня лишь критичный беззлобный смешок. Что-то мне подсказывает, что у наших дорогих звезд слипнется, если они съедят хотя бы треть всех этих фанатских щедрот. Мешок-то, размерами не уступавший десятилитровому мусорному, был уже почти полон.       Как прошмыгнуть мимо оживленных фанаток, я представляла себе очень слабо. Единственное, что меня по-настоящему утешало – хоть на меня они не кидаются, выклянчивая автограф или пытаясь поздравить. Какое счастье, что труд композиторов всегда остается без внимания публики! Честное слово, в такие моменты я готова боготворить генетику, лишившую меня пригодного для эстрадных выступлений голоса. Хотя, глядя на некоторых современных певиц, я начинаю думать, что у меня были бы все шансы оказаться далеко не худшей. Я-то хотя бы музыку слышу…              Вернуться удалось только под вечер, но я не сильно расстроилась по этому поводу. А когда, сделав очень раскаивающийся вид, я с несчастными глазами поведала Нанами, что очень хотела помочь ей с шоколадом, но не могла вернуться из-за толпы фанаток, настроение и вовсе устремилось вверх.       Всерьез к празднику никто в агентстве не относился. По крайней мере, в его исконном смысле. Некоторые вообще завтрашний день за праздник не считали. В общем и целом мне такое мнение нравилось, потому что благодаря этому никто не портил веселье излишней серьезностью. Но была в этом и традиционная ложка дегтя.       Эта самая светловолосая «ложка» следующим утром крайне подозрительно взирала на принесенный мной шоколад, а когда я попыталась его вручить, и вовсе скривила такую физиономию, словно я принесла консервированную лягушку.       – Только не говори, что ты его сама готовила, – приподняв несчастную сладость за краешек, брезгливо осведомился Куросаки. Оставалось только повертетьза хвостик, как дохлую мышь.       – Нет, я к нему даже не подходила, – заверила я, мужественно пропустив мимо ушей намек на мой кулинарный антиталант. В конце концов, то, что я двадцать с лишним лет своей жизни не подходила к плите, еще не повод считать, что если подойду, то наступит конец света! – И если бы я хотела тебя отравить, то нашла бы менее очевидный способ.       – Значит, все-таки подходила? – снова подозрительно сузив глаза, Ранмару мгновенно отодвинул от себя шоколад, на который вроде начал поглядывать с чуть большим одобрением.       – Да нет! Я вообще вчера войти не могла, потому что ваши фанатки обложили ворота профессиональной осадой, – потихоньку начиная злиться, пожаловалась я. – Кстати, они, наверно, мешка два сладостей уже натащили, и еще вдвое больше за сегодня принесут.       – Мне-то какое дело? – фыркнул певец, всем своим видом являя эталонное пренебрежение к этой бессмысленной, по его мнению, суете.       Признавать четырнадцатое февраля праздником хоть в каком смысле он не желал. Хотя я уже все зубы стерла в попытках объяснить, что это всего лишь повод порадовать друзей. На то, что порадовать можно хотя бы меня, я даже не пыталась намекать, сразу признав это гиблым делом. А ведь хотелось! Ну, то есть не то, чтобы я рассчитывала на шикарный букет или поход в ресторан, но… Ладно, не буду врать самой себе. Я не очень люблю, когда дарят цветы, особенно если они еще и колючие, в основном потому, что меня удручает смотреть, как потом они засоряют опадающими лепестками близлежащие поверхности, а выкинуть рука не поднимается, поэтому стоят они, пока совсем безнадежно не опадут, и кто-нибудь не избавится от них за меня. Ресторан мог оказаться довольно приятен, но, во-первых, ради похода в него пришлось бы вытряхнуть себя из любимых бордовых штанов джинсового покроя и бесформенной футболки, а во-вторых, большинство желающих со мной сотрудничать деятелей шоу-бизнеса отчего-то свято верили, что иначе, как в ресторане, со мной разговаривать нельзя. Потому большая часть этих заведений уже сидела у меня в печенках, так что я бы даже с большим удовольствием завернула в какую-нибудь раменную у станции.       Однако, надо полагать, не стоило вообще ни на что рассчитывать. Особенно учитывая, что кто-то из менеджеров выдвинул гениальную идею в честь этого знаменательного дня выпустить фотобук, ради которого весь «Квартет» добрую неделю таскали по всевозможным студиям, так извращаясь с образами, что на некоторых фотографиях я с трудом узнавала певцов. И хотя все это я знала и даже понимала, чего-то мне все-таки хотелось. Даром, что ли, я терплю – то есть, я имела в виду, люблю – этого несносного белобрысого нахала? Впрочем, иногда, глядя на него, я начинала понимать, что нет, вовсе недаром: он меня тоже терпит. Очень старательно и демонстративно.       Вздохнув, я присела на краешек дивана рядом с ним. Принимать ради беседы сидячее положение он не стал, с комфортом развалившись на все сиденье и только вытащив одну руку из-под головы, дабы отложить мое щедрое подношение на столик. Теперь подвинуться он тоже не соизволил, но я еще не успела накушать растерянные за время последнего трудового запоя килограммы, так что не сильно на этот счет опечалилась.       Вообще, меня несколько утешал тот факт, что японские традиции проведения этого праздника отличаются от европейских, к которым я успела привыкнуть за время, проведенное заграницей. А на родине в этот день и впрямь инициативным звеном является слабая половина человечества. С другой стороны, это ведь все равно предполагает некоторую отдачу. Пока же отдача последовала только на попытку все-таки его подвинуть и устроиться поудобней. И, надо сказать, неслабая такая отдача: чуть вообще меня с дивана не спихнул. Впрочем, поймать меня Куросаки не забыл, так что все было не столь страшно. Кроме того, на достигнутом он не остановился, подтащив мою несопротивляющуюся тушку и щедро уступив ей кусочек места между собой и спинкой дивана.       – И что ты делаешь? – с любопытством поинтересовалась я, устраиваясь поудобнее. И в который раз думая, что надо, наконец, отъесться, а то он меня уже одной рукой таскает.       – Иначе ты будешь ерзать, пока таки не свалишься, – хмыкнул он, привычным жестом пробегаясь рукой по моим волосам и откидывая упавшие на лицо пряди. Дыхание щекотало кожу.       – Несомненно, – серьезно согласилась я, прикрыв глаза. Желания спорить и доказывать, что упасть я могу, только если он сам меня уронит, не было. Все равно теперь уже некуда ронять.       – Ты когда в последний раз ела? – с извечным недовольством нахмурился он, но я успела уловить в голосе серьезные нотки.       – По-моему… А что? – невинно хлопнула глазами я. Вообще-то в глубине души я ждала подобного вопроса, но все равно не обрадовалась.       – Ты опять костями гремишь.       – Не больше, чем обычно.       Вообще-то тема уже давно была больной и набившей оскомину. Почему-то мои сорок два кило всех очень пугали. Что странно, потому что чувствовала я себя отлично, а закончив с самой напряженной частью работы, снова вернулась к нормальному режиму питания. Но я же не виновата, что, когда увлекаюсь написанием песен, забываю и про еду, и про сон. В конце концов, так всегда было: заработаюсь, похудею килограммов на пять, потом постепенно наем их обратно – до следующего этапа упорного труда. Да и к тому же я все равно всегда весила меньше, чем положено при моем метре шестьдесят семь. Так что это совсем не повод мне напоминать. Я же тоже не получаю удовольствия, будучи вешалкой. Единственным моим утешением было то, что на лице эти скачки веса никак не отражались, а под обожаемой свободной одеждой было не сильно видно. Так что, пока никто не пытается меня таскать или лапать, ничего не заметно. И не было печали, пока…       – Я тебя саму сейчас покусаю, - мрачно пообещал Куросаки, прощупывая ребра через футболку.       – Тогда буду весить еще меньше, – не удержавшись, я таки хихикнула, хоть щекотки вроде и не боюсь.       Ранмару одарил меня таким выразительным взглядом, что я даже всерьез устыдилась. И как только ему это удается?       – Тебя за ручку отвести или сама пойдешь? – невозмутимо поинтересовался он, продолжая профилактически сверлить меня взглядом, под которым желание огрызаться проворно улетучивалось.       – А может, мы лучше просто сходим в кафе? Тогда можно и за ручку, - собрав расползающиеся мысли в кучку, предложила я. Неодобрения во взгляде собеседника ощутимо прибавилось. – Нет, правда, там рядом с парком есть отличное кафе с гёдза и…       – И прекрати пытаться меня куда-то вытащить, - прервал мои вдохновенные разглагольствования Куросаки. – Это дурацкое подобие праздника того не стоит.       – А мы что, не можем просто так куда-то выбраться? – теперь была моя очередь делать страшные глаза. К сожалению, у меня это всегда плохо получалось, хотя я честно старалась.       Пока Ранмару боролся с желанием послать меня ко всем чертям с моими идеями (а может просто выбирал маршрут позаковыристее), я честно пыталась придумать еще какие-нибудь аргументы, но в голову пришло только изобразить самое умоляющее выражение лица, на которое я была способна.       «Сдался»,– отметила я, с любопытством наблюдая, как одно выражение на его лице сменяет другое.       – Ладно, – наконец мрачно буркнул он.       – Я тебя люблю, – радостно сообщила я, обвив шею Куросаки руками и благодарно чмокнув в щеку. Тот смерил меня очень скептичным взглядом, в котором явственно читалось: «Что это за детский сад?». Закатив глаза, я повторила, но уже чуть более по-взрослому. На старшую школу потянет.              Извечная борьба между желанием выглядеть как можно лучше и осознанием, что это будет выглядеть глупо, сподвигла меня переплести разлохматившуюся косу и натянуть более приличную кофту взамен мешковатой футболки. Впрочем, последнее я мотивировала тем, что если надеть что-то теплое, то можно будет расстегнуть пальто. Мелочь, а приятно. Всегда ненавидела зиму за необходимость носить верхнюю одежду.       По сравнению с сегодняшним днем, вчера город можно было назвать пустым. В честь выходного дня и праздника на улицы высыпало ужасающее количество народа. Если в этой толпе и были одинокие пешеходы, то они напрочь затерялись в потоке разномастных парочек. На особо стратегически выгодных позициях устроились фотографы, снимая увлеченных друг другом и не видящих ничего вокруг людей. Одному из них я хитро подмигнула, и тот, смутившись, тут же отвел от нас камеру.       Куросаки взирал на это с нескрываемым отвращением, так что я честно постаралась занять его разговором и не давать возможности лишний раз смотреть по сторонам.       В упомянутом мной кафе, хоть и царило порядочное оживление, свободные места все же имелись. Очевидно, лишь потому, что большинство предпочитало более романтичные места. Наверно, забегалистого вида заведение с немудреным названием Gyouza no Manshuu* и впрямь не подходило к сегодняшнему дню. Сюда заходили по пути с работы те, у кого нет желания готовить, но нужно сытно и недорого поесть. За столами здесь часто сидели не самого опрятного вида мужчины в измятых за день костюмах, угрюмо наворачивая из принесенных на подносе пиал рис, суп и китайские пельмени.       Мне же пришлось демонстративно употребить шесть гёдза и тарелку чахана**, стараясь не подавиться под пристальным взглядом сотрапезника. Утешало то, что день перевалил за обед, и я уже успела нагулять аппетит. Вообще-то было вкусно, но насладиться этим удавалось, только когда Ранмару отвлекался на ковыряние в собственной тарелке. Впрочем, я назло давила улыбку, хоть и знала, что его это раздражает.       Благополучно покончив с трапезой, мы снова влились в людской поток. Сделав очень умоляющие глаза, я все-таки уговорила Куросаки пройти обратно через полюбившийся мне парк. К тому же потихоньку завязался разговор, так что неприятный осадок сгладился.       Если вчера в парке не было свободных скамеек, то сегодня были заняты даже бордюры. По крайней мере, большая их часть. Хорошая погода радовала не только меня: люди наконец вылезали из шапок (а некоторые – и из шарфов), многие расстегивали куртки, некоторые, пользуясь тем, что под ногами ничего не хлюпает, а сверху ничего не капает, натягивали замшевую обувь.       Даже лысые деревья отчего-то не казались такими уж куцыми и жалкими. Напротив, они словно распушили ветви, их количеством и густотой компенсируя отсутствие листвы. Общую тусклость цветов, создаваемую вроде высоким, но безнадежно серым небом и аккомпанирующей ему бесцветной растительностью, разбавляли яркие витрины и пестрая одежда пешеходов – казалось, каждый решил выскрести из закромов своих гардеробов вещи сочных цветов. Я даже поймала себя на мысли, что любимый красный шарфик сегодня вовсе не так бросается в глаза, когда очередной порыв ветра поднимает его до самого лица. Да и ветер был теплый и не пробирал до костей. Конечно, до тех пор, пока в воздухе запахнет весной, пройдет еще немало времени, но окончание зимы уже не казалось каким-то тягомотным. В такие моменты я начинала любить февраль.       В какой-то момент наше размеренное шествие было прервано. Буквально перед самым носом Куросаки пронесся кто-то, кого я совершенно не успела рассмотреть. Мне повезло меньше, ибо шла я следующей, и невежливый прохожий ощутимо съездил мне локтем по ребрам, заодно оттоптав ногу, после чего, не остановившись, понесся дальше, кажется, что-то пробурчав под нос. Точнее, понеслась. От чего-то в глаза бросилась выцветшая желтая водолазка, вытянутая на локтях. Интересно, эта девушка тут каждый день носится?       Комментарий Ранмару на этот счет я добросовестно пропустила мимо ушей, ибо если начну поддакивать, то настроение испортится у обоих и окончательно.       – А давай тайяки купим? –предложила я, надеясь этим отвлечь от досадного инцидента. – Вон там вывеска…       – Очередь под ней видишь? – скосив взгляд в нужную сторону, критично уточнил он.       – Да ладно тебе, мы же никуда не спешим.       Вообще-то упомянутое досадное обстоятельство порядочно охладило мой энтузиазм, но признаваться, что я упустила его из виду, не хотелось.       – Я все равно не собираюсь в ней стоять, – категорично бросил Куросаки.       Ох, я об этом еще пожалею, но…       – А давай я постою в очереди, а ты пока сходишь нам за кофе? – я честно старалась сделать не слишком кислое лицо. Боюсь, не вышло.       Ранмару тяжело вздохнул, неодобрительно смотря на меня, но все же кивнул. Ой, какие мы сегодня добрые.       Просияв, я бодрым шагом двинулась искать конец очереди к киоску со злополучным печеньем. С одной стороны, мне всегда не нравились такие моменты. Своего, конечно, добилась, но что толку, если кое-кто теперь будет радовать меня своей кислой физиономией в течение весьма неопределенного промежутка времени? В конце концов, не так уж мне тех тайяки хотелось… Но, учитывая, что раз за разом я продолжаю наступать на эти грабли и таки прогибать свою прямую линию, наверно, я все же нахожу в этом нечто хорошее. Или бессовестно пользуюсь тем, что знаю, что в итоге все равно уступит? Ладно, надо будет потом что-то с этим сделать. Не хотелось бы, чтобы это совсем уж вошло в привычку. Или я уже безнадежно опоздала?..       К моей вящей радости, очередь двигалась во вполне сносном темпе. Времени все равно занимало уйму, но без хоть какого-то продвижения стоять было бы совсем невыносимо. По крайней мере, когда ко мне присоединился ожидаемо недовольный Куросаки, большая часть очереди была пройдена.       – Держи, – он, не сильно церемонясь, вручил мне обе жестяных банки, приятно согревающих руки. Я с трудом удержалась от того, чтобы вскрыть одну прямо на месте, безропотно позволив вытеснить меня из очереди и занять мое место.       Оказалось, беспокоиться надо не о том, как достать несчастное печенье, а о том, где его съесть. Потому что и делать это стоя не хотелось и откладывать на потом тоже – остынут же. В поисках хоть какого-нибудь посадочного места, мы углубились в парк, решив, что не могут же все бордюры быть заняты. Ну, или, по крайней мере, пытаясь на это надеяться.       Я несколько устыдилась, так что молча поспевала за размашистыми шагами спутника, оглядываясь по сторонам, но очень старательно не смотря на него. Так старательно, что сосредоточилась на этом куда больше, чем на цели поисков. Из-за этого звание самого глазастого отошло к Ранмару, который обнаружил на соседней аллее пригодную к сидению поверхность. Мы поспешили туда, надеясь, что нас никто не опередит.       Еще на подходе я услышала музыку, причем живую. Она не очень соответствовала царящей в парке атмосфере, и из-за этого музыканты собрали немного слушателей. С обнаруженного бордюра они были более-менее видны и прекрасно слышны.       Я забралась с ногами, отщипывая от хвоста рыбки по маленькому кусочку и с умеренным любопытством поглядывая в сторону артистов. Куросаки уделил им куда больше внимания, почти не отводя взгляд.       – Как-то они без воодушевления играют, – заметила я. А еще у гитариста инструмент не очень хорошо настроен, из-за чего он местами перевирает мелодию…       Ответом мне стал рассеянный кивок.       – Могут же лучше, – недовольно хмыкнул певец через некоторое время.       – Хочешь устроить мастер-класс? – вскинула брови я.       Не то чтобы я была сильно против, но нотки недовольства в голосе, кажется, все же скользнули. Ранмару туда только пусти – соберет полный аншлаг и до самого вечера уже точно никуда уйти не сможет – кто ж его, такого артистичного и знаменитого отпустит? Готова поспорить, его фанатов тут соберется вполне достаточно. А я буду мерзнуть где-нибудь рядом за компанию, взирая на это со смесью гордости и негодования. Потому что можно же хоть один день провести только со мной.       Куросаки мазнул по мне взглядом, отрицательно покачал головой, но все же продолжил недовольно таращиться на паренька с длинными встрепанными волосами, который уныло тренькал на басу.       Я еще немного посидела и тоскливо покосилась под ноги, допивая кофе. А что толку сидеть, если мы выразительно молчим? Да и вижу же, что у кого-то ручки чешутся…       – А пошли их расшевелим? – спрыгнув с бордюра, предложила я, на удивленный взгляд пояснив: – Сам же сказал: могут лучше. А эти тренькакнья слушать невозможно. Пошли, пошли.       Я обеими руками вцепилась в рукав певца и потянула за собой. Ох, ну вот и чем занимаются профессионалы в свой законный выходной?       Музыканты сперва не уделили нам никакого внимания, даже не глянув в нашу сторону. Только когда мы подошли совсем вплотную, басист рассеянно мазнул взглядом. Потом нахмурился и уже целенаправленно поднял взгляд, перестав играть. Я вообще честно хотела дождаться логической паузы в игре, чтобы вмешаться, но и так сойдет.       – А… ты же… – удивился паренек, наметив машинальный жест рукой. – Да ладно! Куросаки Ранмару!       – А можно мы тут чуть-чуть вмешаемся? – бодро осведомилась я, сложив ладони на манер хлопка. Узнавать меня никто не собирался, да и вообще, кажется, только сейчас заметили. Впрочем, оно и к лучшему.       Все три музыканта быстро скользнули по мне взглядом, но тут же снова уставились на моего спутника. Тоже мне, явление Христа народу. Кажется, я была права в своих предположениях: за фанатами далеко ходить не надо – мы их уже нашли.       – Конечно! – почему-то адресовывая ответ не мне, а певцу, оживился басист, спешно выпутываясь из лямки гитары.       Я чуть покачала головой, провожая взглядом охотно взявшего ее Куросаки. Кстати, неплохой бас у них, между прочим. Ну да ладно. Тоскливо усмехнувшись, я направилась к интересовавшему меня гитаристу.       – У меня к тебе два вопроса, - одаривая его очаровательной улыбкой, мягко произнесла я.       – А ты..? – не обращать на меня внимания, когда я коварно загородила собой объект его восхищения оказалось уже сложнее.       – А я – его композитор, – доверительно сообщила я, указав за плечо. Ой, кажется, я, наконец, удостоилась осмысленного взгляда. – Так вот, скажи мне, кто играет на расстроенной гитаре?       Паренек, судя по всему, растерялся. Вид у него и до того был весьма шалопаистый, а теперь это только усугубилось.       – Правильно, ты, – не дождавшись, пока он что-нибудь из себя выдавит, продолжила я. – Дай-ка.       – Я просто подумал, что тут особо без разницы будет… – смущенно пробурчал он, покорно протягивая мне инструмент.       Я сдержала издевательский смешок и не стала комментировать.       –И второй вопрос, – вдумчиво трогая струны и подкручивая колки, снова заговорила я.– У вас синтезатора случайно нет?       Спрашивала я, в общем-то, просто так. Ибо ну откуда ему у них взяться?       Однако паренек как-то подозрительно помялся, косясь в сторону.       – Есть… Только он… – на сей раз он замялся окончательно, судорожно пытаясь подобрать слова. – Не мой! – наконец нашелся он.       – А-а-а, – глубокомысленно протянула я, смерив его подозрительным взглядом. – Ничего, я обещаю его не сломать.       Я одарила его еще одной очаровательной улыбкой, после чего он сдался. Пока этот великий гитарист собирал подставку и водружал на нее собственно инструмент и включал его, развив при это на диво бурную деятельность, я успела закончить с настройкой и, вернув гитару владельцу, оттеснила его в сторону, с профессиональным интересом примерилась к клавиатуре. Клавиши уже чем на пианино и октав меньше. Впрочем, и не на таком играли. На пробу, я взяла пару замысловатых аккордов. Хм, а звучит, в общем-то, не плохо.       Удовлетворенная результатом осмотра, я подняла взгляд, столкнувшись со взглядом Ранмару. Тот приглашающе кивнул.       – Ребята, – вкрадчиво начал я, – а вы случайно ничего из его песен разбирать не пробовали?       – Пробовали, – гордо подал голос доселе молчавший барабанщик.       – Ой, какие молодцы, – тихонько пробормотала я себе под нос. –Ну тогда постарайтесь не перевирать мелодию.       Не мучаясь выбором, я начала играть то, что первым пришло в голову, в глубине души досадуя, что здесь нет микрофона, да и на приличную систему усиления звука рассчитывать не приходится.              Мои прогнозы оправдали себя как никогда. Мы еще не закончили играть первую песню, а вяло косящиеся с соседних лавочек зеваки уже образовали плотную дугу, на глазах разрастающуюся в откровенную толпу. Периодически отрывая взгляд от клавиш и окидывая им собравшихся зрителей (которые, судя по возгласам, более чем узнали Куросаки, которому досталось гордое место в центре импровизированной сцены), я замечала личностей одну другой краше. Особенно порадовали две девочки-подростка, которые в спускающихся ранних сумерках пытались сфотографировать себя, поймав в кадр обожаемого кумира и не свернув себе при этом шеи. Кажется, не очень успешно.       Впрочем, благоразумие подсказывало, что, пока их всего два десятка, уйти еще вполне можно. По этой причине я лично дала себе мысленную установку на две песни – не больше. Но как раз тут какой-то очень предприимчивый паренек, пользуясь тем, что я стояла с края, бодрой рысью подбежал ко мне и всучил цветок. Если бы была весна или лето, я бы сказала, что он сорвал его на ближайшей клумбе, ну а так… Не хочу даже знать, откуда он его взял. Впрочем, десяток мелких фиолетовых лепестков на коротеньком тонком стебле выглядели достаточно мило. Так что, одарив паренька очаровательной улыбкой и подмигнув, я заправила цветок за ухо. Польщенный, он кивнул и спешно затерялся в толпе. Несколько подобрев я не стала сопротивляться и принялась за третью песню. Мелочь, а приятно.       Так просто уйти, конечно, не удалось. Фанаты бессовестно раздергали Куросаки на пачку автографов и несколько фотографий, а потом активно порывались еще и провожать пойти, но я коварно посоветовала певцу заявить, что он будет безумно счастлив, если теперь собравшиеся послушают музыку его друзей. Сказал он, конечно, не так, но «друзья» все равно смущенно зарделись, уже не зная, стоит ли радоваться такому аншлагу. А нам оставалось только спешно затеряться между деревьями и брести обратно дальними тихими аллейками, оставив шумную толпу в стороне.       Вместе с потихоньку спускающимися сумерками похолодало, а ветер снова стал по-зимнему колючим. Я застегнула пальто и поплотнее завернулась в шарф, хотя он все равно предпринимал злостные попытки размотаться.       Шли молча. Я наблюдала за зажигающимися ночными огнями. Они очерчивали здания и вывески, высвечивали ветви деревьев, отбрасывающие сложные тени на землю. От чего-то я была очень рада. Не так уж и плохо порою коснуться достающихся певцам лучей славы. Не потому, что мне хотелось собственного фанатского внимания, а потому что это очень вдохновляет. Всегда приятно видеть, что твои труды приносят заслуженные плоды. А труд композитора – это позволить тем, кто будет исполнять их песни, подняться так высоко, как только они захотят. И поэтому сегодня, видя отдачу публики, видя, что это приносит радость тому, для кого я пишу музыку… Я понимала, что могу открыть ему те высоты, которых не достигал никто. И если он этого захочет, то я это сделаю.       Я с удивлением поймала себя на том, что, остановившись и запрокинув голову, пристально вглядываюсь в синеющее вечернее небо. Шарф снова размотался, позволяя ветру беспрепятственно продувать горло. Успевший уйти вперед на несколько шагов Ранмару, обернулся, вопросительно глядя на меня. Я уже хотела отмахнуться и продолжить путь, но не успела. Спутник шагнул ко мне, начал медленно поправлять расхристанный шарф. Я замерла, как завороженная, отмечая это лишь краем взгляда. Даже несмотря на то, что голова его была опущена, в глазах отражались мириады городских огней всех цветов, рождая причудливые блики. Казалось, глаза светятся сами по себе.       Закончив с шарфом, Ранмару положил руку мне на макушку, слегка встрепал, и таким же медленным движением скользнул ею вбок, вытряхивая из волос совсем позабытый цветок.       – Зачем? – с легким сожалением поинтересовалась я, мельком проводив его взглядом. Было как-то жалко, что он будет безжалостно растоптан.       – Он вытащил его из чьего-то букета, –немного раздраженно ответил Куросаки.       Я не сдержала улыбку, и, приподнявшись на носочки, потянулась к нему, обвивая шею руками.       А вечерний город продолжал сиять своими безучастными огнями, мириадами зависшими на всех уровнях, – начиная от небольших светильников на стенах домов и заканчивая далекими огнями на верхушках небоскребов. Разномастные вывески всех цветов слепящими маяками притягивали к себе внимание, фары снующих в огромных количествах машин, редкие проблески велосипедных огней и длинные полосы метро, бегущие впереди вагонов, неизменно сопровождаемых таким знакомым каждому в городе гулом… Все они сияли так же, как и в любой другой день, огромным куполом укрывая город, надежно скрыв даже от самого зоркого глаза ночное небо и звезды. Только лишь луне, смехотворно скромной и маленькой на фоне городских огней, доводилось пристыжено взирать из бесконечной черноты, за которой, вроде, когда-то было настоящее небо. Но этот единственный настоящий фонарь уж наверняка видел всех людей, оказавшихся на улицах этим вечером, не таким уж и обыденным, если подумать. * «Манчжурия Гедза» - сеть небольших забегаловок в Японии, куда в основном заходит перекусить после работы офисный планктон, но кормят там отменно (лично проверяла!). ** «Чайный рис», если интерпретировать дословно – рис обжаренный с яйцом и другими добавками, меняющимися от повара к повару.