Композиторство в теории и практике

Утро для меня ознаменовалось тягостными раздумьями и прокручиванием событий прошедшего вечера в голове по кругу, пока она сама по этому самому кругу не пошла. Несомненно, меня очень радовал тот факт, что вчера мне удалось выяснить как минимум три важные вещи. Первая ‒ лично на меня Куросаки ни за что не злится, так что хоть на этот счет можно не переживать. Вторая ‒ если очень постараться, то я все же могу завязать с ним нормальный разговор, даже несмотря на его паршивое настроение. И третья ‒ про группу в его присутствии лучше даже не думать, а-то мало ли. Напрягало же меня мое вчерашнее опрометчивое и весьма самоуверенное обещание ‒ провести с ним весь сегодняшний день. То есть я вчера эдак бодренько это заявила, но теперь, когда подошло время реализации угрозы, всю спесь с меня сдуло. Я уже вообще не была уверена, что мне стоит это делать. Я же весь день буду путаться у него под ногами и наверняка доставлю кучу проблем. А это означает бессчетное количество возможностей опять поссориться и все испортить, не говоря уже о том, что мои слова наверняка звучали, как шутка, так что если я всерьез попытаюсь это сделать, то выглядеть будет крайне глупо. В конце концов, я точно смогу найти темы для разговора на целый день?.. Снедаемая этими безрадостными размышлениями, я уже с полчаса сидела на кровати и пялилась в противоположную стену, пытаясь определиться, как быть. Впрочем, совершенно безуспешно. Потому что, несмотря на массу доводов «против», был один, который перевешивал едва ли не их все: если я этого не сделаю, то все, сказанное мною вчера, потеряет свой вес, и мы вернемся к тому, с чего начали – к паре фраз в неделю. Да и, честно сказать, я очень боялась этим обидеть Ранмару. Ведь фактически получится, что не больно-то он мне и сдался, да и общаться с ним мне не сильно хочется. А это было бы крайне нежелательно. Из всего этого вытекало, что мне следует, как минимум, попытаться пойти и поторчать возле него. Но тут же вырисовывалась новая проблема. То есть… вот сейчас я зайду к нему в комнату и ‒ что? Скажу «доброе утро», усядусь на диван, чинно сложив ручки на коленях, и буду любоваться, как Куросаки и его сожители вытряхивают себя из кроватей и осуществляют комплекс утренних процедур? Воображение рисовало довольно-таки нерадостную картинку. Другим вариантом было прицепиться к Куросаки за завтраком, но тут я возвращалась к исходной проблеме: и что делать? То есть… хорошо, допустим, я действительно буду ходить за ним по пятам, а о чем говорить? Как себя вообще вести? Может, стоит заранее что-то придумать? Как-то… подготовиться, в конце концов? Это вводило в еще больший ступор. Какого рода может быть «подготовка» я себе совершенно не представляла. В какой-то момент у меня даже грешным делом мелькнула мысль погуглить, что делать в таких ситуациях, но я, обозлившись за это на саму себя, спешно затолкала ее куда подальше. В итоге я так ни к чему не пришла и теперь взбалтывала все это в голове снова и снова. Иногда мне даже слышался такой характерный плеск воды в банке, явно бывший плодом моего воображения, но нисколько не обнадеживающий. На завтрак я шла, все еще задаваясь этими же вопросами и, как назло, уже на лестнице встретилась с Ранмару. Я поспешила натянуть улыбку и, по мере сил лучась жизнерадостностью, пожелать доброго утра. На какую-то секунду мне показалось, что Куросаки недовольно поморщился, но это произошло так быстро, что я всерьез усомнилась, не привиделось ли мне. В любом случае, я сразу выкинула это из головы. – У тебя так и не появились никакие пожелания на счет песни? – сходу не придумав ничего другого, как бы между делом поинтересовалась я, стараясь, чтобы вопрос звучал как можно более ненавязчиво. На сей раз Куросаки призадумался над ответом, что меня несколько обнадежило. – Нет. Я подавила тяжкий вздох. – Ну и ладно, сама что-нибудь придумаю, – больше для себя объявила я. То ли мне показалось, то ли и правда вышло как-то жалко. Ох, ладно, главное ‒ не унывать. Дальше наверняка будет легче. Мы преодолели половину лестницы. Машинально придерживаясь за перила, я спускалась размашистыми шагами, задумчиво глядя себе под ноги. Стоило бы наконец-таки что-нибудь придумать, но в голове было пусто. – Кстати, – неожиданно окликнул Ранмару. Сперва я вздрогнула от неожиданности, но потом заинтересованно подняла голову. – Я хочу тебе кое-что показать. Скажешь, когда у тебя будет время, – с совершенно каменным лицом и соответствующими интонациями произнес он, глядя точно перед собой. – А что? – тут же заинтересовалась я, несколько приободрившись. Подозрительно похоже на что-то в духе «я собираюсь сделать нечто хорошее, но ни за что не признаюсь». Ответа я не дождалась, поскольку Куросаки, чтобы закончить разговор, коварно воспользовался тем, что лестница кончилась, а до обеденного зала осталось всего ничего. Вообще-то мне очень хотелось вытрясти подробности, но я сделала над собой титаническое усилие и отложила это дело, твердо решив узнать подробности сразу после завтрака. И хотя я честно пыталась себя убедить, что ничего сверхнеобычного ждать не стоит, внутри все равно поселилось волнующее ожидание чего-то просто до жути интересного. На почве этого завтракала я в весьма приподнятом настроении. Хотя я и старалась загружать в себя еду побыстрее, даже почти не глядя, что именно я ем, закончить быстро не удалось. По крайней мере, Ранмару на выход направился раньше, чем я успела закруглиться. Из-за стола он к тому же удалился в рекордные сроки, а я, увлеченная болтовней с Рейджи, проморгала этот момент. Желания потом вылавливать певца черт знает где у меня совершенно не было, так что я почти в один присест прикончила остатки и быстро направилась к выходу. Увы, к тому моменту Куросаки уже успел не только выйти, но и почти подняться по лестнице. Пришлось догонять его бегом. Удалось мне это только в коридоре второго этажа. Поленившись останавливаться, я с разбегу (хорошо, что я не слишком-то старалась разогнаться) напрыгнула на певца, резко опустив руки ему на плечи. – Подожди! – только теперь весело окликнула я. Сомневаюсь, конечно, что он не слышал моего топота, но вот такой подлости точно не ожидал. Резко оглянувшись, Ранмару полоснул по мне возмущенным взглядом. Я, впрочем, не слишком-то устыдилась. – Так что ты хотел показать? – невинно поинтересовалась я. – Сейчас? – удивился все еще строящий из себя недовольного Ранмару. Я только быстро пожала плечами. – А что, неудобно? – запоздало предположила я. – Да нет, нормально, – отозвался Куросаки, смерив меня каким-то непонятным взглядом. – Принесешь гитару? – Зачем? – удивилась. – Нужно, – лаконично отозвался певец. Ничего не понимая, я озадаченно склонила голову набок. Но потом у меня возникла одна довольно неприятная мысль. – К тебе? – на всякий случай уточнила я. Получив положительный ответ, я еще больше напряглась и с сомнением поинтересовалась: – А Джингуджи или Хиджирикава случайно не зайдут? – Понятия не имею, – машинально ответил Ранмару, видимо, не сразу поняв, что меня не устраивает. Но потом вспомнил: – Тебя что, до сих пор беспокоит, слышит кто-то твою игру или нет? – Вроде того, – осторожно призналась я. – Ну, в принципе, я думаю, ничего страшного… – спешно добавила. В конце концов, надо же хоть когда-то избавиться от этой дурной привычки. – Ладно, где тебе удобно? – недослушав, перебил певец, интонацией выразив все свое от-ношение к моим причудам. Я всерьез задумалась: все устраивающие меня места как-то резко вылетели из головы. Потом я вспомнила свою лавочку, но идти туда отчего-то не было настроения. – А помнишь тот балкончик, где кхм… с которого ты меня чуть не уронил, когда мы мирились? – наконец сообразила я. – Принесешь туда гитару, – распорядился Куросаки и направился дальше по коридору. Сначала я хотела его окликнуть, потребовать объяснений, а-то и вовсе увязаться следом, но потом махнула рукой и рванула к себе. Все равно скоро узнаю. Причем тем раньше, чем быстрее я притащу злополучный инструмент. И чего он ему понадобился?.. Быстро залетев к себе в комнату, я почти на ходу сдернула со стены гитару и, не сбавляя скорости, отправилась на балкон. Впрочем, можно было и не торопиться: Куросаки пришел только через полторы минуты вольготным шагом никуда неспешащего человека. Вздохнув, я мысленно напомнила себе, что горбатого могила исправит, а возмущаться теперь уже бесполезно. Приглядевшись, я с удивлением обнаружила, что Ранмару тоже притащил свою гитару. Это что за гала-концерт собирается?.. Честно попытавшись понять, что он задумал, я так ни к чему и не пришла. – Так что ты хотел? – поинтересовалась я, привычно поправляя чехол за спиной. Вместо ответа певец прошел к перилам, поставил возле них свой чехол и извлек из кармана какую-то свернутую бумажку. – Держи, – протянул он. Я с интересом взяла листок и развернула. Беглого взгляда хватило, чтобы опознать песню, которую я отдавала ему в тот самый день, когда мы помирились. Вернее, когда я предприняла к этому наиболее удачную попытку. Но, что было куда интереснее, при более тщательном рассмотрении, я обнаружила надписанный над нотами текст. – Так ты ее закончил? – посмотрев на Ранмару, искренне удивилась я. Признаться, тогда я была почти уверена, что песня отправится в ближайшую мусорку или, как минимум, в самый дальний ящик, где благополучно забудется. У меня же она весьма быстро вылетела из головы, оттесненная ворохом куда более насущных дел. – А что еще я должен был с ней сделать, по-твоему? – раздраженно отозвался певец. – Ну, мало ли, – осторожно протянула я, не став выдвигать более радикальные предположения. В ответ Куросаки фыркнул с еще большим раздражением, явно намекая, что я та еще бестолочь. Или попросту не желая говорить что-нибудь в духе «разве я мог это сделать». А жаль, я была бы рада что-нибудь такое услышать. Впрочем, с этим явно не по адресу. Да и едва ли он руководствовался чем-то подобным, когда писал текст. Скорее уж решил, что не пропадать же добру. В любом случае, я предпочла снова уткнуться в листок, уже внимательнее вчитываясь в текст. – У тебя почерк корявый, – заметила я, запнувшись на третьем подряд слове. Неужели сложно разборчиво писать. – Нормальный, – уязвленно отозвался Ранмару, явно желая выдернуть у меня несчастные ноты, чтобы больше не придиралась. Но не выдернул. – Сыграй, – вместо того, распорядился он. – А? – оторвавшись от попыток разобрать его закорючки, с непониманием откликнулась я. – Говорю, песню сыграй, – кивком указав на листок, пояснил он. Только теперь до меня дошло, ради чего все это было затеяно. Действительно, на своем басу у него ведь не получится сыграть эту музыку. – Ладно, – извлекая из чехла гитару, кивнула я. Плюнув на гигиену, я устроилась прямо на полу, скрестив ноги по-турецки, и принялась деловито подкручивать колки. Только теперь до меня с изрядным запозданием дошло, что я писала эту песню черти когда и мелодии совершенно не помню. Ноты перед носом у меня, конечно, были, но без хоть какой-нибудь пробы изобразить что-то приличное довольно трудно. А накосячить с игрой я отчего-то очень боялась. Впрочем, попросить время на репетиции мне было стыдно. – Я вроде готова, – пройдясь по струнам для проверки, без особой уверенности подала я голос. Пока я возилась, Куросаки устроился неподалеку, тоже настраивая инструмент, вдумчиво пощипывая струны. – Начинай. Не то чтобы все происходящее совсем уж не вызывало у меня воодушевления, но что-то жутко неправильное в этом было. Больше всего меня напрягало неприятное ощущение, что еще немного и у меня начнут трястись руки. Тряхнув головой, чтобы избавиться от посторонних рассуждений, я еще раз пробежалась глазами по нотам и осторожно начала играть. На удивление, руки как будто помнили мелодию, но не настолько хорошо, чтобы можно было совсем не подглядывать. Сосредоточившись, я даже упустила момент, когда Куросаки тоже начал играть. Стоит признать, с басом песня звучала куда более, как бы сказать… в его стиле? Впрочем, она ведь на то и была рассчитана. Вступление показалось мне до жути длинным. Я даже поймала себя на том, что каждый раз, сверяясь с нотами, я кидаю быстрый взгляд туда, откуда начинался текст, прикидывая, сколько осталось. Причем делала я это не с нетерпением, а как будто боясь наступления этого момента. Но оно было неизбежно. Первая же фраза пробрала до мурашек. Было даже ощущение, словно я подслушала что-то, что мне вовсе не следовало слышать. Но оно быстро отошло на задний план. Чем дальше, тем внимательнее я вслушивалась во вроде бы безумно знакомые, но и в то же время непривычные переливы голоса. Это было почти до боли ностальгично, но прекрасно и затягивающе. В какой-то момент я даже утратила чувство реальности, совсем утонув в песне. Но тут же ошиблась, тронув не ту струну, и вернулась в реальность. Куросаки бросил на меня короткий взгляд, который я даже не успела истолковать, но продолжил как ни в чем небывало. Сам он знал наизусть и мелодию, и текст, даже не пытаясь заглядывать в бессовестно утянутый мною лист. Устыдившись, я попыталась сосредоточиться на нотах, но выходило плохо. Я так и не могла заставить себя оторваться от песни ‒ настолько проникновенно она звучала. После того, как текст закончился, музыку я доигрывала уже совершенно машинально, кажется, снова где-то накосячив, но даже толком не заметив этого. Отпустив последнюю струну, я молча дожидалась, пока звук совсем затихнет, так и не отрывая от инструмента взгляда. Мне снова стало казаться, что я подслушала что-то очень личное. Наверно именно поэтому я теперь не решалась поднять взгляд. На самом деле я вообще очень ровно относилась к столь обожаемому Куросаки року, да и это совершенно не та песня, которую я в обычных условиях могла бы назвать «проникновенной» или «пробирающей до костей». Но другие эпитеты в голову совершенно не приходили. Было что-то не то в исполнении, не то в… том факте, что это моя песня, спустя столько лет спетая именно Ранмару. Как же давно я не слышала его пения вот так близко и так…. Я даже не знаю, как это назвать, но это не тоже самое, что услышать песню на концерте. Сейчас это было лично для меня и не для кого другого. И не как для простого слушателя или обычного фаната, а по-другому, по-особенному. И я точно была уверена, что ни для кого другого он так не споет. Потому что у этой песни нет иного композитора. Все же это просто невероятное ощущение – слышать, как твою песню исполняет тот, для кого она написана. Это ни с чем не сравнить. Это лучше, чем радуга после дождя, лучше чем первый цветок, выглядывающий из-под еще не растаявшего снега, лучше, чем первый поцелуй, лучше, чем что бы то ни было. И самое ужасное ‒ я успела совершенно забыть это чувство. А теперь меня как будто вернули на пять лет назад. В то время, когда я почти все песни писала только для Ранмару и постоянно слушала первое, ни с чем несравнимое исполнение: когда песня еще не отрепетирована, когда можешь случайно взять не ту ноту или не попасть в такт, но это не имеет ни малейшего значения. Потому что смысл не в том, чтобы идеально спеть. Сейчас я как никогда вспомнила свои чувства перед отъездом. Разочарование, обиду, растоптанные амбиции, мерзкое ощущение, что предаю оказанное мне доверие… и жгучее желание однажды все исправить. Да и навязчивую, всепоглощающую мечту, в которую они вылились и которая почему-то с годами была забыта за повседневной суетой. В какой-то момент я поймала себя на том, что к глазам невесть с чего подступают слезы. Я даже тряхнула головой, пытаясь отогнать это дурацкое ощущение… – Так как тебе? – неожиданно вклинился в мои рассуждения совершенно обыденный и повседневный голос. Как будто ничего и не случилось. Я наконец подняла голову, устремив взгляд на сидящего рядом Ранмару. Было странное чувство, что я вернулась издалека после долгого отсутствия. И с изрядным трудом вспоминалось, что на самом деле прошло не больше минуты с тех пор, как мы закончили играть, а для Куросаки и вовсе ничего особенного не случилось. Открыв рот, я честно попыталась высказать свое мнение, но так и не нашла слов. – Только не говори, что ты так сосредоточилась на игре, что все прослушала, – начиная снова раздражаться, возмутился Ранмару. Вообще-то мне всегда не нравилась его привычка злиться или делать вид, что злится, по поводу и без, но сейчас это казалось настолько правильным и дополняющим ситуацию, что вызвало лишь улыбку. Потому что так было всегда. Я вечно пыталась вслушаться и вдуматься, а потом выдать связный и развернутый ответ, ему же надо было все и сразу и желательно с пышными дифирамбами. А хвалить я никогда не умела и всегда могла найти недочеты или ошибки. Не из вредности, просто потому, что мне слишком хорошо объясняли, что должно быть в идеале. – Да нет, – кое-как собравшись с мыслями, ответила я. Слезы на глаза таки навернулись, но я очень надеялась, что если не стану их смахивать, то он и не заметит. – На самом деле это было здорово. Я просто не знаю, как сказать. Не то Куросаки мне не поверил, не то решил, что это сарказм, но, как бы то ни было, он нахмурился сильнее, чем обычно, а взгляд стал очень подозрительным. – Я серьезно, – поспешила добавить я. – Что бы ты ‒ и ни к чему не придралась? – недоверчиво протянул он. – Заболела что ли? – Да все со мной нормально, – спешно отмахнулась я, очень надеясь скрыть тот факт, что на самом деле не так уж и нормально. – Тогда скажи, что исправить. Я тебя за этим и позвал, – недовольно скомандовал певец, сверля меня взглядом. Я попыталась что-нибудь придумать, но ничего не вышло. – Если бы что-то было, я бы уже сказала, – пинками сгоняя с лица блаженное выражение, слегка раздраженно ответила я. Но потом все-таки не удержавшись, снова улыбнулась: – Ты стал до неприличия хорошо петь за время моего отсутствия. – А ты стала до неприличия хорошо врать за это время, – огрызнулся собеседник. Мне вроде нужно было обидеться, но даже этого не получилось. – Да ну тебя, – беззлобно отмахнулась я. – Уже ничего хорошего сказать нельзя. Ты вообще когда-нибудь бываешь доволен? А то тебе что ни скажи – все не так. – Действительно. Лучше радоваться по поводу и без, – саркастично поддакнул Куросаки. – Нет. Но иногда же можно. На самом деле, это был совершенно бессмысленный разговор. Я слишком хорошо знала, что пытаться переубедить Ранмару почти невозможно, но как тут было промолчать? – А все-таки скажи, с чего это ты решил написать к ней текст? – стряхнув с себя остатки ностальгии, оживилась я. Гитара была отложена в сторону, а я с любопытством подалась вперед, уперевшись руками в пол. – Захотелось, – судя по интонации, этот вопрос певцу чем-то категорически не понравился, но я упорно не понимала, в чем проблема. – А давно ты хоть за нее взялся? – решив не настаивать, продолжила я расспросы. – Относительно. Какая тебе разница? – резко окрысился Куросаки. – Да просто любопытно, – я вернулась в исходное положение и примирительно подняла руки. Все-таки совсем успокоиться у меня не получалось. Надо с этим что-то делать. – Ты кофе не хочешь?