(Не)последние Рюриковичи

Зашло солнце, и обнажились звезды. Тихий месяц выступил над темным телом церкви с ее огромным, на полнеба черным горбом, над чешуйчатым боком купола. Неприглядные улицы погрузились во мрак, лишь кое-где навстречу месяцу посверкивали серебром лужи. Изредка лаяли собаки. Казимир сидел, уронив голову на руки. Ночевали хлопцы в бог знает какой развалине с местами провалившейся крышей, поддерживаемой замшелыми остатками стен. Бывшие разбойники, привыкшие к своеволию, а теперь нанятые на службу, хотя им даже не заплатили задатка, чтобы они ощущали, что все же служат, слонялись по округе без дела и, ничем не занятые, ругались со всеми подряд. Слух о том, что Тушино бунтует против Димитра, что этот царик бежал привезли казаки. Не донцы, а запорожцы, которые вдруг снялись с места и начали кружить по округе, там грабя, там убивая, словно хищные птицы, которые спешат насытиться, прежде чем двинуться с зимовки на далекий север. Предводители, которые были родом познатнее, уже настроились отречься от господарчика, тем паче что он их сам покинул. Но Самозванец был необходим тем шляхтичам, которые вышли из Отечества, где потеряли собственность или не имели ее вовсе и хотели нажиться на завоеванной Московской земле. Нужен был он и тем, кто не думал о собственности, а просто хотел пожить весело и вольготно, потешить саблю свою, напоить ее вражьей кровью и показать себя. В этом они более надеялись на самозванца, чем на своего короля. Кроме того, в войске Сигизмунда нужно было подчиняться дисциплине, а в войске тушинском царила полная свобода, тут даже Димитра можно было порою послать по матушке — и ничего тебе за это не будет. Но сколько ниточке не виться, а конец найдется – порой Казимиру чудилось, проходимец падет не в бою, не при государственном перевороте, как его яркий предшественник, а от рук какого-нибудь невидного холопа либо стрельца. Видимо также рассуждал и их беглец, когда пошел на все, дабы только скрыться от своего «великолепного» Двора, от ищущих золота и славы панов… на все, даже «племянницу» свою людям Шуйского отдал, откупился. Молодой человек поражался тому, как с самого начала не догадался, какого Феодосия роду-племени, что за птицу он захватил. Не зря же пряталась от своих же, русов, сочиняя на каждом привале небылицы. И потом – глаза… Он неотрывно думал о ней, вспоминая каждый жест, каждый взгляд с того момента, как, не закричала испуганно, а в гневе закусила губу немигающе, в упор глядя на похитителей из своей кареты, вплоть до горькой минуты, когда она исчезла в Тушинском лагере, снимая подобно принцессе свою ослиную шкуру. Как часто бывает, воспоминания оказали на него гораздо более сильное действие, чем сама действительность. Перед ним чередой проходили картины их совместного пути, как их манил необъятный мир, как учил ее уметь радоваться каждому дню, забывать боль и искать себя. Глумясь над опасностью, случалось ему и гулять, и беспутствовать, познал он ласки многих дев и жен, подаренные ему украдкой или купленные за деньги. Он забывал мимолетных полюбовниц, как забывают вкус мимоходом сорванного плода, и не удосужился понять – что же суть любовь?. И блистательные дамы Кракова, и деревенские прелестницы, заигрывавшие с улыбчивым паном, казались ему такими обычными и неинтересными в сравнении с бешеной москалькой, и все стало довольно просто, всю жизнь нужна будет лишь одна. А другие… Они просто другие. С ними можно быть галатным и даже испытывать какое-то удовлетворение. Но лишь дикарка оставила неизгладимый след в его душе, на цветок с шипами похожая: и прижать хочется, и боязно, того и гляди, что ранишься до крови. Сгноят Феодосию в монастыре, долго она не протянет в своей холодной сырой келье, где ей только и остается что размышлять о своих грехах. И при мысли о том, что это чудное, нежное тело истязалось бы веригами и сохло от унылого поста, у начинала мутиться голова. Отчасти это безумное желание было вызвано тем, что тосковал по ней. Вдруг понял, он лгал себе, когда уверял, что от ее равнодушия было бы легче. Оказывается, ему нужна клокочущая лава гнева и ярости, страстная влага меж ее полусомкнутых ресниц. Она начнет кричать — он задавит ее крик шиком, прижимая к себе, станет грозить ненавистью — посмеется, только чтобы дать наконец исход этому сжигающему его пламени. За периодами холода и неприязни наступали дни, когда словно надышаться не могли друг на друга. Высокомерная, отчужденная мордочка девушки его только забавляла. Она могла дуться на него сколько угодно, могла при посторонних бросаться с кулачками — он знал, что его слово будет последним. А что до Шуйского — перед кем спину гнуть, кого бояться? Какой-то падали, прости Господи, такие были и всегда будут. Брошенный судьбою в водоворот страшных событий, потрясших русов, не имел ни мужества, ни таланта ни влиять на эти события, ни сохранить собственное достоинство. Ну не может у монарха голос звучать столь заискивающе, униженно. Как ни был самоуверен коронованный Иуда, не мог не видеть, что над ним — гнев Божий. Так пусть удальство и отвага шляхетские станут этой карающей дланью, местью за невинно убиенных, переломным шагом в войне. Он вдруг сполз со скамьи, упирая саблю кликом в пол. — Sancti quotquot, orate pro me peccatore. — Не нравится мне все это… Добиваться женщины, которая гораздо выше тебя по положению, не самая выигрышная затея. Что ты задумал, ясный пан ? Грицко хмуро покосился на господина, которого заливала бледность, потом опять сел, плотнее запахнул овчинную накидку. Старик заметил, как на удрученном лице Казмира появилось досадливое, почти злое, но явно чем-то одухотворенное выражение. Конечно, имел сильный отряд хорошо вооружённых воинов, но было бы глупо атаковать пленителей Феодосии силами меньше чем в три сотни человек. Остальные зашевелились, заерзали, занервничали, но все явно ожидали, что же ответит. — Ну проходи, коли уж явился. Вот черт принес тебя, нехристя! — приникший к створкам Филарет, считавшийся ближайшим родственником прежней царской династии, отшатнулся в сторону, нехотя уступая дорогу молодому поляку, который отвесил вежливый полупоклон и без спросу шагнул в покои. Повинуясь его небрежному взмаху, старик притворил дверь. При мысли о сделке с этим интриганом у Казимира портилось настроение. Что ни говори, при всем коварстве, извращенности стоит всей этой августейшей семейки, молчком молчит святой отец и делает вид, что он принужден подчиниться грубой силе. Сначала отрекся от сына тирана Яна и начал поддерживать записного предателя Шуйского, опасаясь государя, который желал править всерьез и надолго, и у такого мужчины, конечно, должны были родиться наследники, столь же непреклонные, никому не подвластные. Сам постриженный в монашество хитрец занять престол не мог, но тихо лелеял надежду на возвышение своего сына, которому пока что едва исполнилось десять лет. Но приглядевшись повнимательнее к ставленнику, он понял, что при таком царе время его никогда не настанет! А значит… а значит, созданный усилиями придворных вельмож призрак должен перестать существовать прежде, чем уничтожит своих же создателей. Однако, обломавшись о скрягу, что жаловать благами своих сотоварищей, возведших его на трон, не спешил, всем ненавидя давнего соперника, Филарет начал помогать «воскрешению», когда вступил через католического монаха де Мелло в переписку с Мнишками и помог заполучить Самозванцу Марину как некий символ власти, вроде державы или скипетра. В Тушино, как в новой столице, не хватало только главы церкви, и Филарет был осыпан милостями и почестями, чтобы согласился принять сей сан. «Я не верю тебе ни на йоту» — размышлял поляк, глядя в светло-карие, по-рысьи прищуренные глаза напротив себя. Ныне, после бесславного побега второго Димитра, наверняка задумал расскажет победителям о принуждениях и издевательствах, коим подвергался в разбойном стане. Правда, для своего единственного выжившего чада мужского пола сей был готов хоть звезду с неба достать. На этом Казимир и собирался сыграть свою партию, пленив мальчишку Захарьиных. Первоначально, хлопчик, робкий, а может быть, и враждебно настроенный лишь глухо постанывал и прятал бледное, измождённое лицо в полах плаща. К его губам поднесли флягу, он пару раз глотнул сквозь рыдания и поднял опухшие от слёз глаза на своего мучителя. Коверкая слова, пан, на котором лежала ответственность за состояние заложника, попытался заговорить с ним. — Чего… чего вы хотите от меня? — до сих пор упрямо молчавший обо всем происшедшем, о своем горе, и душевных болях, хлопчик вдруг не выдержал — разразился рыданиями. — Чтобы твой батька помог мне уладить одно дело, вот и все, упрямится он без твоей помощи! — ответил Казимир, прекрасно понимавший, что мальчик слишком юн, чтобы покидать отчий кров. — Ну же, дай мне свою руку… Видишь, с тобой ничего не случилось ? Вскоре Захарьин, который наблюдал за ходом российской истории из окна своего терема и покидал его, лишь отправляясь в церковь — не пускала мама, не пускали тетушки и нянечки — сиди дома, читай псалтырь, дави мух на окнах, будь посмиреннее, поспокойнее — даже немного освоился, с удивлением смотрел на этот странный мир, в котором волнения, как рябь на воде, не прекращались, на сброд лихачей, его окружавших. — Ух ты, тяжелая! — выпросил саблю, с восторгом поднимал каленую сталь, забавно сводя густые бровки, лоб высокий, белый был, очи большие, сверкавшие тут же погасли. — Матушка мне не разрешает за оружие браться, твердит, успею, мол. — Ее надо слушать, не всегда, но надо. Тебе повезло, что она есть… — с ленцой отметил Казимир, выступая на стороне взрослых, хоть и сам был когда-то непоседливым. Теперь он сидел напротив Филарета, и игра в кошки-мышки продолжалась. «Кошка» становилась смелей, а действия «мышки» не были понятны ни «кошке», ни ей самой. — Скажем, я бы мог взять с собой в стан Шуйского в опору хвори и немощи инока смиренного. Мо-на-ха, так понимаешь ? — последние слова произнес почти по буквам, видя, что лях не успевает за цветастыми оборотами русской речи. Филарет закусил десну, его как будто охватило леденящее чувство полного поражения. Внутри закипала ревность — ревность к молодости и силе, ревность к могуществу другого человека. Жизнь скоро окончится, загнали в самый угол, амбиции его так и остались неудовлетворёнными. Казимир же ещё не достиг своего расцвета, перед ним была вся жизнь и множество битв, из которых он будет неизменно выходить победителем. — А куда сей инок… монах… денется, то уже не мои чаяния. Старик указал на черный тюк и отошёл к окну и стал смотреть на серые поля, простиравшиеся далеко вперёд. Мимо пролетел ворон. Тревожный крик его разрезал тишину. Солнце закрывали серые облака, а далеко впереди деревья сгибались под сильным ветром. Филарет смотрел на всё это невидящим взглядом. Поняв этот прозрачный намёк, шляхтич стал облачаться. Гомон в лагере москалей царил невообразимый. Бабы, завидев в рядах своих родных, наперебой выкликали их по именам; те отзывались; дети верещали, полковники отдавали последние приказания вразнобой, торопливо. Ну вот наконец в последний раз забили барабаны, запели рожки — отбой, свободны служивые до нового похода, а кому завтра поутру в караулы идти, те уже о сем осведомлены были. Мимо протащилась вереница слепых с поводырем, колотя о булыжники мостовой своими посохами и гнусавя жалобную молитву, и «инок» ступил с мостовой на землю, давая дорогу убогим. Их разглядывали с неутомимым любопытством, Филарет в светской жизни своей был человеком на Москве известным, состоя в ближних вельможах, пользовался особенным доверием Грозного деспота, разглядывали и более молодого спутника, волочившего подол по блескучим лужам. — Чело скорее прикрой, куколь надвинь! — огрызнулся сообщник. — Да, вот так лучше. У нас без бород только бесы поганые. Не отрок ты уже. Молчаливые слуги без единого вопроса или усмешки вели коней в поводу – похоронным шагом через заполненный голытьбой двор. Казимир не торопился, но и не оглядывался, ощущая на себе нескладные чужие одежды. В длинной грубой рясе не очень-то получалось согнуться. Висевшие на бедрах края шуршали и разве что не трещали, мешая сдержанному шагу. Стоял напротив огромных тесовых ворот, перетянутых коваными железными полосами, и думал о том, что крепки ворота — тараном не прошибешь. И стены высоки и широки.Колесо фортуны повернулось – вот ты уже в плену и свисти себе в дырочку. Некоторое время он следил за собой, молчал и придирчиво проверял себя: в здравом ли он уме? После всего, что выкинул, идя за царевной. При новой встрече поляк исподтишка взглядывал на Скопина-Шуйского и с интересом подмечал какую-то бледность, нет, даже серость, веки набухли, спина сгорбилась, герой москалей отвечал на приветствия рассеянно. Обмануть холопа — все равно что ягод поесть, так говорят в Польше. Скопин-Шуйский — именно холоп, причем холоп подлый, ибо он предал своего господина. В отличие от ликующей толпы, Костка многое знал об этом рыцаре, видел его всяким, во всяких положениях и понимал, на что способен князь Михаил, что он – настоящий кавалер, пока речь не идет о его выгодах. От него чего угодно можно было ожидать: как самозабвенного служения, так и откровенного предательства. Если сейчас не подыскивается под своего государя, это вовсе не означает, что он мысленно не примеряет на себя корону. Чем же вид Скопина-Шуйского пугал теперь? Или уже стояла печать неотвратимой смерти, которую прозревали люди, частенько смотревшие смерти в глаза и научившиеся безошибочно, с первого взгляда, распознавать тех, кто мечен ею? Прибывший глава русской церкви принялся уверять, что не по своей воли служил вору, лютому еретику и чернокнижнику , а лишь потому, что негодяй посулил посадить на кол, и что он, бедняга, и не помышлял о государственном перевороте. Слушатель их только головой качал, вспоминая верно, сколько раз он сам на голубом глазу уверял в своей безусловной преданности! И где он теперь, первый Димитр ? — А что чернец при тебе ? Полководец грустно улыбнулся, отчего его бледный, как слоновая кость, лоб пересекли глубокие морщины. — Кирилл ? — поумерив свой обличительный пыл, Филарет на ходу состряпал легенду. — Он — келейник, принял обет молчания. Выдерживал и двухнедельный пост и трехдневное стояние на коленях. Казимир встал так, что тень падала ему на лицо, и никто не мог черт его разглядеть. Усмехался, понимая, что видит перед собой одного из самых страшных лжецов своего времени. Что Шуйский в сравнении с ним! И даже Димитр — просто мальчик. Самозванец гнался за призраком, в который искренне верил. Служитель Божий не верил ни во что… Скользнув мимолетно по рубищу, князь Михаил приказал сводить в баню, покормить, дать новую одежду, только осторожно, мало ли – обидится, у освятованных свои причуды, уложить спать, и только утром следующим представить перед свои очи младшего гостя. Казимир огляделся и осознал, что сидит в окружении двух женщин, работающих на кухне, но теперь оставивших свои дела, чтобы услужить бедному страннику. Порой с ним раскланивались какие-то холопы, их приходилось удостаивать слабым кивком. Во дворе пылали факелы, и здесь его на минуту задержала какая-то нищенка, припадая к ногам и просила молиться за нее .Прикосновение женщины или к женщине для священнослужителя католического исповедания было под запретом, полагал, что греческая вера учит тому же, поэтому Вынужденно немой был неспособен отвечать, однако весь обратился в слух – не мелькнет ли имя Ее Высочества, но девушки все больше сокрушались – что же это он крепкий и ладный в монахи подался, итак всех война забрала. Внезапно дверь приоткрылась, пропуская третью. — Чего хлопочите, куры ? Матушка-государыня давно отвара ждет. — Дарья, уймись. Была бы шея, а хомут найдется! – налетели на вновь пришедшую товарки. Дарья ? Он подался вперед, приподняв голову, так, что этот невыносимый капюшон с черепом и крестом, с двумя длинными, закрывающими спину и грудь полосами материи, окончательно сполз. Нет, в девчонке решительно не было ничего от доброй и телом и душой царевиной камеристки, крута как склон – оступишься и полетишь сразу в Рай. Но может именно из-за этого оказался покорен Феодосией. Она манит, отталкивает и бросает вызов. Грубая усмешка растягивает алые уста, встав да впившись взором пронзительным,волчьим, подбородок горделиво вздёрнула, голосом хладным кухарок отсылает. В простом наряде, без украшений – тоже ряженая, служанкой собственной притворилась что-ли ? Она отойти было желает, да только шляхтич руками длинными талию осиную обвивает, стискивает в болезненных объятиях. Не признав, хрипела, извивалась как медянка, за подбородок ногтями хватает, на себя тянет, в сухи уста ему змеёй рассвирепевшей шипит. Достает кинжал, зловещее острие само по себе было недостаточно жестким, чтобы убить сразу, но его длины бы хватило, чтобы обезумить от боли, так что не выдержит сердце, протягивая ей, потешаясь : — Это — более верный способ защититься, Птичка. Чуть слышно коснулся он губами ее руки, и она вздрогнула, передернувшись, как обожженная, едва совладала с собой, чтобы не закричать, не взвизгнуть при ударе молнии, чтобы не отнять кисти, не отнять пальцев, которые он перебирал губами, не выдать себя, затаиться…чтоб он не знал, как послушно вздрагивает она. — Замарашка! — прошептал он. — Пепелушка. Шершавый язык его, губы собирали размазанные по щекам пепел и сажу, поглощал ее никогда не кончающимся поцелуем, и если она страдала, то только оттого, что обходил ее приоткрытый, пунцовый рот, иссохшийся в ожидании грозы. Он обтекал ее, дразнил за ушами, на мочках ушей на веках ее, на висках… безответно приоткрытые губы ее отзывались дрожью, трепетали, предчувствуя пронизанный яростью брызг порыв бури. — Что… что здесь делаешь ? Как ? — алчно, надрывно ждала, что он скажет: как далеко мучители, сколько оставлено воли? Хватит ли на глоток, на два? Где-то ударил набат. — За тобой пришел. Они взглянули друг на друга, и – как бросило – прежде всякого слова, без малейшего зазора на колебание очутились рядом, сплелись одним существом, стиснулись, потеряв себя, слившись жаждущим ртом. Комментарии : 1) Обет молчания — один из священных обетов, распространённый во многих религиях и религиозных течениях мира. Обет молчания может различаться по продолжительности и ритуальной значимости. Обет молчания может длиться от нескольких минут (например, во время чтения молитвы или занятия йогой) до нескольких десятилетий. В православии — особого рода мистическая практика православных монахов (исихастов), в которой применяется безмолвная молитва ради созерцания Божественного света. Ну понятно, что надо как-то было Филарету объяснить молчание «тайного агента». Может внешне русские и поляки не сильно отличаются, но по разговору сразу поймут, кто Казимир и откуда. 2) Казимир – настоящее католическое, истинно западно-польское имя. В православии аналога нет.