(Не)последние Рюриковичи

Феодосия уже давно не исповедовалась, не причащалась и не осмеливалась молиться. Да и что она могла сказать в свое оправдание? Она видела, как ее все быстрее несет к черной бездне, и не знала, за что ухватиться, чтобы замедлить падение. Отсюда исступление от того, что могла ей дать мирская жизнь: богатство, роскошь, почести и… свободу. Со своего сиротства живет под чьей-то властью и не ведает, что назавтра преподнесет ей судьба. Захотят — и могут убить, как убили уже многих непокорных. Захотят — сошлют в Сибирь, на медленную смерть. Захотят — в келье убогой, студеной, сырой схоронят. Вспомнилось ветхое рубище, кое носили узницы не снимая из года в год, озноб непрекращающийся, стоптанные опорки на ногах, скудная, убогая еда и еле тлеющий огонек в печи. Да, ее грехи были неоспоримы. Она предала родных, Годуновых, предала свою кровь, польстившись Самозванцем — живым, деятельным, любимым народом… и зверски убитым боярами. После она отдалась врагу, разбойнику, еретику безбожному. И отдалась с большим удовольствием, поняв, есть иная жизнь, вне лампад и киотов, что где-то, далеко, шумит дремучий лес со своим привольем, со своею вечной, манящей тайной, солнце плавно садится в пелене облаков, а впереди расстилаются заливные луга — свет окрасил их роскошную летнюю зелень в бронзу, а тени приобрели фиолетовый и темно-синий вечерние тона. По зимним долгим вечерам в жарко натопленном покойчике, у горячей лежанки, старушки много всяких чудных сказок рассказывали маленьким царевнам. Были в тех сказах храбрые, отчаянные молодцы, были в них красные девицы, и манили те сказки в свой мир заколдованный, за тридевять земель, в тридесятые царства, непонятные и неведомые, все же как-то трепетно и заманчиво сказывалась детскому сердцу.Сестрице Ксении, сиречь смиренной инокине, посаженной на хлеб да воду, хотя бы простили ее порченность: предполагается, что бедняжку взяли силою. А вот Рюриковну никто не неволил, то, что начиналось с пригожим ляхом как игра, превратилось в нечто неизмеримо большее, покуда она втайне вынашивала план мести толстому, подслеповатому, плешивенькому старику с лукавым выражением толстощекого лица… князю Василию Ивановичу. Уж кесарем-то его язык не повернется назвать! Поэтому Феодосия решительно не жалела ни о чем. Глубоко запали слова первого Дмитрия: «Если ты сломался, значит, всегда был слабым. Ибо удел слабых — подчиняться». Прежде чем их захватили отряды Шуйского, рассеянно ходила туда и обратно вдоль стены, будто зверь в клетке. Сначала в одну сторону, потом, дойдя угла избы, в другую. При этом она неосознанно касалась ладонями деревянных стенных панелей, словно перебирала резьбу на них, опять разворачивалась и шла, так же безразлично трогая стены. И так раз за разом. Не отдавая себе отчета, она посмотрела на в узкое окно с закругленным верхом. Но все это было далеко от нее, реальным же оставалось некое удушающее чувство, будто ее что-то переполнило, но так и не нашло выхода. Она тихонько вздохнула, и нянюшка, верная подруга и советчица, исподтишка наблюдавшая, невольно поежилась. Этот черный блеск в глазах, стиснутые губы, эти сошедшиеся брови, окаменелые черты и затаенный вздох. — Пропали мы, как ни старайся, от волка не все не убежать. Только и можно, что обнять бедную девочку и приклонить к своему плечу гладко причесанную головку под белым покрывалом. Что нянька и сделала — однако царевна отстранилась и горько усмехнулась. Некогда алые, точно горячая кровушка в жилах, уста ныне белее простыни, некогда огненные очи ныне хладны, лишь вихры неизменно обрамляют исхудавшее, заострившееся лицо. — Наверно, их с самого начала было двое, ну в Угличе. Мой дядя и мальчишка-холоп, что за него крест тягостный должен был за него принять, от врагов укрыть, а, может быть, и правда принял. Не ведаю я, кого из них убили во младенчестве, а кого уже врослым казнили на Москве…Но если Нагие такое дельце провернули, то чем мы хуже ? Смогут ли не знающие нас – меня – люди, указать, какая настоящая ? На лице Дарьи изобразился ужас, но и в самом этом ужасе как бы светилась надежда. — Что ты? Что ты? Опомнись! — шептала она. — Нашла с кем себя сравнить ! Да разве можно чин такой будто бисер метать? Батюшка твой покойный с небес на нас взирает, чтобы он сказал ? — Батюшка мой ? Легко ему было, от суеты в затвор ушел, только и его видели. А то, что престол у него еще при жизни увели, что дщерь без надежного присмотра оставляет, это не заботы святых пустынников… – фыркнула, переходя на крик, все больше и больше погружаясь в дебри собственного сознания, все больше и больше падая пленницей своих обид. Между ними всегда была разница и в возрасте и в росте, потому что нянюшка была высокой, румяной, белотелой, пышной женщиной с роскошной золотисто-медовой косой, бровями, мастерски подведенными угольком, черными ресницами, а наследница Федорова — хворая и тощая, как былиночка, как-то даже соромно для титула высокого. Они и всегда-то были необыкновенно дружны, а после перенесенных невзгод и вовсе смотрели друг на дружку как родные сестры. Помнится, рассказывали, что таращилась вся округа, она могла выбрать самую завидную партию. Таким и был первый красавец, удалец, из дворян Покровских. Парни завидовали жениху, девки — Дарье, и рукодельница-де она, и хозяйка отменная, и скромница, и приданым не обделена. Чудилось, за этой счастливой парой сами ангелы с херувимами приглядывают, ан нет — за месяц до намеченной свадьбы вышла беда: Покровский погиб в бою с татарами, подступившими вплотную к Москве, дом чуть не два дня спустя сгорел при пожаре, которые тем летом вспыхивали в столице с ужасающей внезапностью. Люди баяли, мол, лиходеи жгут город по приказу Бориса, вознамерившегося наказать народ за разговоры о лютой кончине Дмитрия угличского. Промыслом ли бесовским или человеческим, но пожар вспыхнул, хотя затронуло всего пять домов. Занялось среди ночи — Дарья едва успела выскочить в чем была. Она осталась одна — вместе с домом, сгоревшим дотла, сгинуло и все ее приданое, все отцовы заботливо припрятанные в подполе захоронки. По милости великой была принята на попечение Матушки-заступницы, государыни Ирины. Вот и приключилось, что Дашута свой семьи не завела, но за воспитанницу свою псицей горло любому изгрызет. Дарья кинулась к маленькой госпоже, припала к ее коленям и стала лобзать ее руки. — Золотая моя, ненаглядная! — восторженно говорила она, заглядывая в лицо Феодосии. — Все, что ни прикажешь – исполню! За меня не бойся, не пропаду, не загубит меня сморчок старый, вывернусь, выкручусь, кругом пальца обведу. В благодарность царевна прижалась своей горячей щечкой к атласной щеке спасительнице. У них получилось притворство — окинув «девку» с головы до ног, стрелецкий полковник, коренастый растрепанный бородач с удивлением смотрел на нее, потом довольно осклабился, заявив, будь его воля, на погог Дворца не пустил бы такого заморыша. Дарья была покорна и бесчувственна, позволила раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы. Одна из женщин с неким подобием злой улыбки так хватила, будто натягивала поводья уросливой лошади. — Дивной красы волосья… Все мы должны претерпеть ради души спасения. Счастье-то да радости не здесь, а там, где нет болезней и воздыхания. Готовься, государыня! Крепкие, с мужеподобными грубыми лицами, они больше походили на стражей, чем на прислугу. Одетые в добротные одеяния и цельные покровы с отверстием для лица, что отнюдь не делало их миловидными, женщины выглядели настолько хмурыми и несговорчивыми, что девушка подумала: Шуйский никого иного приставить к ней и не мог. Сама Феодосия взяла со стола яблоко, стала очищать его маленьким серебряным ножом. Кожура сползала с плода тонкой стружкой, сосредоточилась на этом занятии, чтобы не слышать своих гонителей. Она не прощает ничего, никому и никогда, будет мстить за свое поругание, за свою исковерканную судьбу. Мстить — даже если окажется, что это будет стоить ей жизни. И вскоре случай ей представился. Василий Иванович давно уже ревновал к славе своего родственника, да еще его подзуживал младший брат, завидующий доблести и удачливости Скопина-Шуйского как полководца. Собственно, и не нужны были подзуживания— племянник и без них стал для него костью в горле. Он всегда был суеверен; вот и теперь, в самые тягостные дни своей жизни, надумал обратиться за помощью к темным силам. Хотя не совсем к темным. Ведь юродивая, совета которой ехал спросить, была не колдунья, не чернокнижница, не знахарка какая-нибудь отпетая, а богобоязненная женка, жестоко изнурявшая плоть свою суровыми постами и ношением жестоких вериг и цепей. Говорили, все, что предскажет юродивая, непременно сбудется, потому что ее устами глаголет святой дух…Ну вот и предсказала – следующий царь венец свой получит молодым. А восшествие его на престол могло быть только вслед за низвержением с оного Василия Ивановича. Одна травинка займется — других уже не погасишь. Болтунов, конечно, ловили, и был им один конец — камень на шею да в Москву-реку. Одного только не брал в расчет дряхлеющий паук — лишившись племянника, он лишится последней поддержки, чем окажет большую услугу врагам. Отрок в сенях протяжно вздыхал – на что решается, прости Господи ?! Подслушав, Феодосия вылила в нарядный кубок со сладким вином чеканной работы зельице из сосудца, хранимого при себе, украденного, между прочим зельица, и юркнула, подала бедолажному кравчему. — Известные люди передать просили… Отнеси князю Михайле! Точно на ведьму воззрился отрок, да и была отчего. Глядит цепко да настороженно, глядит, точно кинжал в сердце бедное, жалости не ведая, вонзает. Красавца, народного любимца, очень возможно, преемника на царстве, доброхоты доносили, что народ на старика, неудачника, ввергшего державу в пучину войн, разора, голода, очень ропщет, а вот на героя Москвы, взирает с обожанием и надеждой, боль превратила его в сущую развалину, тихо стенающую, скручиваемую судорогами и бьющуюся в приступах страха. — Душно! — повторял он, силясь подняться, и бледнел все больше и больше. Тонкая струйка крови показалась из уха, две другие побежали из ноздрей. Бесчувственного князя стрельцы на руках выносили. Немедля извещенный о болезни из Кремля прибыл медикус, лекарь иноземный. Но ничто не помогло. К носовому прибавилось и внутреннее кровотечение. Через несколько дней изнемогший от потери крови князь Михаил скончался. Но Феодосия этого уже не видела — она мирно покачивалась в седле, и так уж вышло, что, когда Черный пан чуть повернул голову к русинке, ее уста оказались совсем рядом, они были полуоткрыты, и он уловил ее прерывистое дыхание. И неожиданно стал ее целовать. Там, на кухне, первым шагнул к ней. Она услышала рядом движение и повернулась. «Добрый человек» был в монашеском облачении, даже в куколе, изобличавшем в нем схимника, однако столь приметные девичьему интересу детали —облаченный в рясу соразмерный стан, узкая талия, а, главное, походка выдавали опытного вояку, но никак не схимника-постника-скромника, не обремененного мирскими благами Христа ради. Он подхватил ее, поднял, закружил, счастливо и довольно, не замечая, что она упирается, стараясь высвободиться. О, и впрямь пыталась, но ослабела, и, поддавшись порыву, просто позволила себе обмякнуть замереть. Улыбка шляхтича была все та же — светлая, задорная, лучистая. Улыбка вора, который, даже после всех совершенных преступлений, умел пленять сердца людей. Видела его большие горящие глаза — они приближались, становились все больше, и вот это уже не глаза, а синие озера, в которых ей хотелось утонуть. Каким бы это было облегчением! Звук разрываемой ткани поднял волну страсти, прикосновения сильных шершавых горячих пальцев к коже бросили ее в дрожь. – Мое платье!.. Ты порвал мое платье… да и что здесь делаешь ? Веру мою поругаешь ? Дикарь, изверг… и… Голос сорвался на горячий шепот. Она сладко застонала, когда лях дразнил за ушами, на мочках ушей на веках ее, на висках. – … Продолжай… Я внимательно тебя слушаю! – отвечал он в перерывах между ласками. – Боже, не все ли равно… – пролепетала, губы послушно раскрылись, и его язык скользнул к ней в рот, пробуждая давно забытые ощущения. Она как во сне подняла руки и обняла Казимира за шею. Следующий день выдался ясный, на голубом небе не было ни облачка, и весь мир купался в последнем в году сиянии солнца. Они почти догнали гайдуков и сделали остановку на водопой, как внезапно, что-то приметив, Дарья сорвалась и бросилась через пожелтевшее поле, размахивая платком. Она пару раз крикнула «Стась!» — и многое стало ясно. Хлопец пел весело и задорно, но сбился, когда товарищ пихнул его в бок, причем настолько ощутимо, что тот едва не выронил удочку, с которой сидел над водой — не дури парень, краля твоя через поле бежит! — уж больно хотелось выудить из руки и отведать свежей рыбки перед зимними холодами. Вскоре началось разгульное веселье. На костре жарилась снедь, уже старые знакомые, друзьями захватчиков и бывших полонянок назвать сложно, шумели и смеялись, проторчавшим столько времени в неизвестности ратникам было приятно погреть руки у очага, а затем поднять кубки и провозгласить здравицы в честь своего командира, доказавшего что есть хваленая польская удаль, прямо из под носа увезшего Ее Высочество, а также в честь прекрасных дев. Феодосии снился лес, ровные ряды елей, искала она в нем что-то, а что — и понять не может. Знала только, что нашла, закричала от радости и проснулась. Вокруг темно, только в печи потрескивают остатки дровишек. В ложнице тепло, потому что хозяева хорошо смотрят, топят даже ночью, чтоб не выстудило, чтоб не пожаловалась ляшская зазноба. Вчера, ища добычи, они разорили очередную деревню на своем пути, и вдова старосты, устраивая их на ночлег, испрашивала, можно ли мужу и жене разной веры быть, а , если нет, стало быть блудом знаются. Что правда, то правда, они спали совершенно нагие, сплетясь в бесстыдном объятии. Сейчас уже и не верилось, что когда-то ее пугала близость с мужчиной. Ее белое колено обвивало бедро шляхтича. Казимир лежал на животе, порой, когда он устало засыпал, а она, опершись на локоть, разглядывала витязя. Во сне черты его разглаживались, становились безмятежными, спокойными. Наверное, такое лицо у него было в детстве, жалела, что не знала его тогда. Порой он хмурился во сне, и чело его обезображивалось жестоким, почти звериным оскалом. На память приходила их первая встреча, когда испытала жгучую ненависть. В эти минуты Рюриковна думала о том, как могло так случиться, что она – его жертва, его враг, вдруг слюбилась, осталась по своей воле. И тогда она проводила ладонью по его лицу, словно стирая оскал зла, а паныч словно успокаивался, вновь становился мягким, любящим. Надежно укрытая от разъяренного Шуйского, она поправлялась, ела, пила, гуляла. Ее мысли возникали и гасли подобно коротким вспышкам. Когда-то она, глупышка, уже пыталась внушить себе, что им не быть вместе. Потом случилось чудо: вопреки всему они смогли быть вместе, само Небо позволило им любить друг друга. Но снова и снова хотела большего: дочь цезаря, она не питала уверенности, что, рано или поздно, выйдет за государя, потому что, как известно, русский государь – только один, остальные нехристи. Да, в сущности, вообще не питала надежды, что выйдет замуж, с ее дядюшками-то. Ныне всякий, посягавший на престол, звался самозванцем и беззаконным царем, при том, что она одна уже давно могла завершить Смуту, даровав своему роду наследника, а свой стране – повелителя и господина. Она повернулась на кровати — безусловно, тешит свое пламенное, беспокойное честолюбие. Но разве сам Казимир не золота ли, жемчуга, шелков искал, вступая в Московию четырьмя годами ранее ? Однако, кроме обаяния, он обладал и другими достоинствами, и перед ними не могли устоять большинство женщин. Он был отважен, хитер, здоров, так и пылал мощным жаром, мужеством и ловкостью. Да, именно тот человек, который ей нужен, который мог дать ту самую власть, ради которой она столько лет прозябает в холоде, грязи, страшнейшем унижении и учится на ошибках. Вот действительно достойный ее муж, царь по внешности, по гонору и нраву своему. Перебирая золотые, мягко вьющиеся кудри, в своих мечтах уже увенчала их шапкой Мономаха. Шляхтич был папистом-латинянином, она – истинного греческого исповедания. Между ними всегда острым оставалось это противостояние. Но где-то глубоко внутри понимала, нет, знала – когда придет время, Казимир сдастся, уверует и примет православие. Комментарии : 1) Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586-1610) – российский военный и государственный деятель начала XVII века, племянник царя Василия Шуйского. Принял активное участие в борьбе против польско-литовских захватчиков, под его руководством был разгромлен Тушинский лагерь Лжедмитрия II, после чего самозванец бежал из Подмосковья. Одно время выступал в качестве претендента на царский престол, прозван «Русским Гектором». В 1610 г. популярность Скопина-Шуйского была столь огромной, что народ иначе не называл его как «спаситель» и «Отец Отечества».П одобное отношение народных масс породило сильную зависть в сознании некоторых родственников, были основания для расправы с Михаилом и у царя Василия Шуйского, не желавшего усиления его политических позиций. На пиру Скопина-Шуйского угостили отравленным яством с медом, от которого у него случился смертельный недуг. Как отмечает автор одной из летописей, у воеводы практически без перерыва текла кровь из носа. 2) Конечно, прецедентов в нашей истории еще не было, но по аналогичным ситуациям в Византии, если Феодосия выйдет замуж, ее супруг сможет претендовать на престол как самый ближайший к Рюриковичам родственник.