(Не)последние Рюриковичи

Высоко в небе холодно сиял тонкий серп месяца. Пали заморозки, и идти было тяжело — лошади размесили сырую тропу, а мороз прихватил вздыбленную грязь, превратив ее в подобие перепаханного поля. Беглецы то и дело спотыкались, хотя ночь и была относительно светлой. Они почти не разговаривали, угнетенные и замкнувшиеся. Ближе к рассвету стояли на опушке леса, а впереди, в сером сумраке, виднелись руины на холме. Повернувшись, Казимир наблюдал за несносной москалькой. Почувствовав жажду, нагнулась за флягой. Вода замерзла, была холодна до ломоты в зубах, зато не так чувствовался привкус гнилой древесины. Продолговатое, с тонкими чертами лицо, темные, почти черные глаза под сенью прямых, как стрелы, ресниц. Длинные волосы девушки были зачесаны назад и на затылке завязаны узлом, удерживающим их вместе. Такая прическа придавала ей особую величавость. Его восхищало, как она храбрится, как держится, ведь, что может быть хуже, чем быть не своей и не чужой. Он был никто, больше того — врагом, который отдал на растерзание ее Отчизну своим воинам. Но и свояки, стремящиеся урвать для себя долю пожирнее, вряд ли кинулись бы к свой принцессе с распростертыми объятиями, нет, скорее приставят нож к горлу, чем поделятся куском. Феодосия была такая крохотная, но такая смелая, такая хрупкая, но такая дерзкая! Оставалась гордой, несмотря на все унижения, стойкой и упрямой тогда, когда многие уже давно бы склонили голову. Так кто же она? Колдунья или фея, огрызающийся волчонок или лань? Шляхтич и не заметил, как она стала дорога ему. Дорога? О нет, он скупился как жид на монетку для нищего, тут больше походило иное слово — в лихорадочном ясновидении различал во всех оттенках трудную мелодию вздоха. Собственные чувства представлялись мерцающими тенями. Стайкой вспархивали они, оставляя за собой радужный, цветной аромат, запах желания. Костка много думал в последнее время — чем больше Феодосия пыталась вовлечь его в паутину интриг, тем больше мрачнел: нет, как ни крути, не мог довериться москальским панам, жиреющим во дворцах своих и больше всего охраняющим свое благолепие., не мог поставить себя под их волей, а, значит, унизить веками лелеянную фамильную честь. Здесь третьего не надо, ты — либо холоп, либо — князь, а уж объявить цезарю, пусть и неправедному, рокошь и вовсе немыслимо, только заикнись и будешь корчиться на колу кровавом. К тому же довольно познал кровавую изнанку монаршей мантии, и душа его была навсегда изуродована ожогом этой отравленной туники. Ах, несчастные, ах, легковерные, думали, принц ли хваленый всеми Димитр, нет — это совсем не важно! Важно то, могла ли Московия принять с Запада государя-рыцаря, пусть благонамеренного и смелого, но глубоко чужого ее огромной, мощной, неистовой и в то же время охваченной вековым сном душе. Ныне, по происшествии четырех лет, понимал: не приняла и не примет никогда. В этом горьком мире, наверное, есть то, что страшнее неволи и безысходности. Это расплата за несбывшиеся мечты. И дело не в том, чтобы поставить на карту все, Бог видит, только этим и промышлял, но надеть на себя хомут, точно как телок, зависеть, кланяться в ноги сановитым русским вельможам в мохнатых шапках — ох, не убийте, братцы! — нет, увольте. Это означало презреть свое имя и свой род — последнее, что оставалось у такого нищего бродяги. Затем, когда определился в своем равнодушии к политике, ему предстояло ответить на главный вопрос. Еще во времена то ли ученичества, то ли мученичества, с его непоседливостью, в вельможном Кракове на одной школярной попойке обсуждался вопрос о том, оканчивается ли любовь с браком. Какой-то поэт с младшего курса пытался убедить его — а заодно и остальных собравшихся вольнодумцев, — что любовь цветет сама по себе, независимо от того, освящена ли она в церкви или свободна. любовь не иссякает. Она может затаиться, уснуть, даже казаться умершей… Но если это истинная любовь, она остается. Ибо она, как вера, — навсегда. Юнца, понятно, подняли на смех, посоветовав почаще захаживать в публичные дома. Теперь сердце в груди, казалось, превратилось в тяжелый, горячий камень, ощущал, что эта девица пробудила в нем жажду к жизни. Кажется, они опять готовы начать по обыкновению препираться. Так было всегда – перепалка, спор, взрыв эмоций у обоих. Победителем неизменно оставался Казимир, однако эти споры и ссоры сильно возбуждали обоих. Позабавила эта мысль, но вместе с тем, ощущал себя совершенно счастливым… Ну так чего проще ? — внезапно одернул себя, если уж решил, что быть с Феодосией — вот самое простое, самое естественное, что только знал, что она способна заменить собой всё, все впечатления, все радости, всех женщин на свете, бери и вези ее в Речь Посполитую! Святая Мать-Церковь не всегда бывает строга, иногда удается договориться, и за пару грошей священники простят союз с еретичкой. Почему он колеблется, разве не было задач посложнее, чем начистоту поговорить с панночкой? В то же время догадывался, как трудно будет взглянуть ей в лицо и сказать, что нет ни единого шанса вернуть корону, а их спасение лежит далеко отсюда, там, в тумане. Задумал он, может быть и славно, да только зима ведет себя хозяйкой, будто и не наступит ее очередь уходить. Хорошо, если засыплет снегом, а то ведь выстудит, выморозит все вокруг, станет швырять горстями колючих льдинок, укоротит светлый день, а ночью заставит трещать деревья. Оглядевшись, прикинул, что его люди не вынесут обратной дороги, судорогой сводило желудок, перед глазами плыли темные круги, пальцы не гнулись от холода. Пробыть одному в этой тиши морозной -- покажется, что остановилось время, замерзла жизнь, а соблазнительный, опасный сон так и клонит. Постоянное напряжение давало себя знать – Феодосия шаталась в седле. Улыбнулся, поймав в темноте взгляд ее очей, и ласково коснулся щеки. Она прошла через все, и еще пройдет, но все же Казимир опасался за нее. — Как ты себя чувствуешь? Все еще казалась оглушенной, дрожа в своей промокшей насквозь одежде. — Как в ледяной преисподней. — У тебя ничего не болит? — Затылок. И горло горит как в огне. — Моя птаха… ягода-малина… Годзик полни! — забормотал лях, путая русские и польские слова и , прижимая девушку к груди, безостановочно поглаживал ее. Кони ржали и оседали под ними. Как бы ни гордился своими хлопцами, они тоже устали, а единственное, как мог найти пищу и кровь – предложить свою саблю новому Димитру, до весны, пока снег не стает и можно идти домой, на Польшу. Откуда у такой мелкой пичуги столько сил? Едва заикнулся о своем решении, так несколько минут кряду не мог сладить с этим взбесившимся зверенышем. Едва успел отшатнуться, иначе лишился бы глаза. Она задохнулась. — Нет, не проси меня… — вскричала она, и вдруг затихла, обмякла в его руках. Шляхтич был бы удовлетворен, если бы не странная неподвижность ее тела. Удивленно заглянул в лицо москальки и увидел побледневшие полуоткрытые губы. Растерянно ослабил хватку, и девушка выскользнула из его рук, как тряпичная кукла. — Я сделаю то, что велит мне долг. Есть то, что сильнее наших желаний. Уже не ребенок, посмотри вниз, на землю, под ноги – глянь! Вашим панам, затаившим высокомерную злобу на Годунова, недосуг было гадать: принц ли Димитрий ли он взаправду, или ловкий человек, или восставший из гроба дух. Он нужен им, как нож руке разбойника – свершить лихое дело. Потом же нож тень выбросят за печку, а править станут сами. И никогда, никого они не допустят к трону! — Моя судьба — это ты! — воскликнула Рюриковна. — Но я ненавижу тебя! Сладкие морщинки на висках и под глазами пропали, словно чело молодца разом потухло. Когда он снова заговорил, голос его звучал отчужденно. — Я знаю. Но не стоит так часто повторять это. Царевна дрожала от неукротимой ярости. Ее лоб покрыла испарина. Доколе она будет разрывать свое сердце между влечением к нему и отвращением? Сколько это может длиться? Ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Наконец перевела дыхание и отвернулась. Итак, не оставляет ей выбора. Может, это и к лучшему.Она медленно подняла руку для знамения и произнесла устало, но твердо: — Значит, быть по сему, Господи! Он перебросил через плечо полу плаща, смотря на нее со скрытой досадой, и уже нельзя было разобрать, что в этой досаде было от жалости, от вины, что от горячей боли, что от поставленных под сомнение расчетов. Вдруг, остановившись, привлек и, повернув ее к себе, закрыл ее рот поцелуем. В ответ она провела тыльной стороной кисти по его щеке, твердой скуле, запустила пальцы в волосы, в которых алмазной пылью сияли снежинки. Казимир поймал ее запястье, останавливая, но вдруг сам прижал ее ладонь к лицу и закрыл глаза. Феодосия чувствовала кожей его горячее, сбивающееся дыхание. Закутаны вековые деревья в хрустальный иней — и стоят, не шелохнутся. Непробудная мертвая тишь легла повсюду. Короткий день быстро побледнел, нахмурился и расплылся в морозном тумане. На черное небо высыпали звезды и запестрели, замелькали, замигали переливчатым блеском. Только и свету, что от этих звезд далеких да от яркого, густо выпавшего, снега, но пурги больше не было, и неподалеку обнаружили малую хатку с покосившейся крышей. Дарья знала это место. Жил здесь во времена, когда ни сам Казимир, ни хлопцы, ни царевна еще не родились, один святой человек. Места тогда эти были глухими и потаенными, а если кто и наведывался к его хиленькому жилищу, так это заблудший бродяга или медведь. В народе говорили, что ушел он от мира по гордыни, когда на званом пиру обесчестил его московский хозяин местом, посадив позади дворян. Залил тогда медовухой белую скатерть и молвил строго, что не потребен тот пир, где местом гостей бесчестят. С тех пор князя на царских пирах не видывали. Уединился в дубовой глуши гордец, а утешением ему служило пение малиновок. Правда Дарья засмеялась, не все, кто шкуру агнца примеряет, таковым и является, а ушел он пустынь затем, девица по душе сильно пришлась, не вынес бедолага несусветных прелестей красавицы Елены… Великой княгини Елены Глинской. Эта история немного повеселила гайдуков, оказалось, что Марк хотел поднакопить деньжонок, чтобы сделать взнос и стать монахом в одной из богатых обителей. Грицко потешался: — Зачем же в богатую? Там не молятся, а жрут. Шел бы ты лучше в какой-нибудь глухой монастыришко, истязал бы там плоть, ходил бы во власянице, посты соблюдал. Глядишь, и грешки бы замолил. Так или иначе, внутри хатки было темно, и молодой пан крепко ушибся о выступ очага. Тогда он стал шарить в темноте, пока не обнаружил кремень и трут. У паломников вошло в обычай заботиться о тех, кто придет следом, и они не забывали оставить после себя необходимое для продрогших путников. Почти с благодарностью подумал об этих людях, когда высек огонь и увидел сложенные у очага хворост и завитки бересты. Что ж, огонь у них есть, а это главное. Согреться сейчас – вопрос жизни. Феодосия без сил опустилась на скамью у стены. Здесь лежали сухие водоросли, а в изголовье – свернутые овчины. Она блаженно прикорнула на них, но рыцарь не дал ей уснуть. Покрикивая и бранясь, он сейчас же оказался рядом, встряхнул ее и принялся стаскивать с нее мокрую одежду, пока не раздел донага, а уж затем стал растирать ее кожу так, что у нее потемнело в глазах. — Эй, эй, потише! Я ведь знаю, что ты можешь быть и поласковее! Костка засмеялся. Если она ворчит – значит, дело идет на лад. Его жесткая теплая ладонь медленнее прошлась по ее спине, изгибу талии, ягодицам. — Так тебе больше по нраву? Она стремительно вывернулась, но он уже набросил на нее овчину. — Думаю, в ней полным-полно блох, но тебе надо как следует согреться. Коханая улыбнулась, упершись подбородком в сложенные ладони и глядя на отблески разгоравшегося очага на бревенчатой стене. Когда по городам и весям разнеслась весть, что не стало лучшего воеводы, спасителя русской земли, в Калуге праздновали смерть Скопина-Шуйского как величайшую удачу. Самозванец вновь начал провозглашать себя избранником Божиим и уверял: смерть князя Михаила — не что иное, как знак свыше. Он снова сделался щедр на посулы и храбр на обещания, особенно усердствовал в отношении поляков, которых у него еще оставалось немалое количество. Переменилось всё. Только что забытый, ничтожный, униженный высокомерным покровительством мужчин и бесцеремонным любопытством дам, только что никто, дутый пузырь, стал он средоточием действа. В ногах его извивался во прахе хлоп, уронив на утонувшие в грязи доски мегерку, ловил замызганный зеленый сапог. Димитр слушал о злоключениях «племянницы», размыкая губы для короткого, похожего на всхлип выдоха, по лицу его искаженными смешками пробегали остатки кривляний. На просьбу оставить и дальше царевну под охраной пана Костки, небрежно махнул — о пустяке не стоит и спрашивать. — Отчего бы мне не попытаться такого молодца удержать? — снизу вверх, не без зависти, поглядел низкорослый и довольно-таки худосочный царек на разворот плеч Казимира, на сильные ноги. — Мне такие, как ты, нужны… сметливые! — Блеклые глаза его прищурились, щербатый рот расплылся в широкой ухмылке. — На что тебе пропадать безнадежности? Ни богатств ты там не наживешь, ни почестей, разве что пожалует тебя Шуйский двумя столбами с перекладиной. А вот у меня… Положение Казимира еще осложнялось начатой игрой польского короля. От Смоленска можно было бы отречься, но король признавал Димитрия обманщиком, не уважал его прав, а значит, не уважал прав и тех поляков, которые поддерживали его. Королевские посланцы поначалу обиделись, а потом стали размышлять, как одолеть сопротивление братьев-шляхтичей, воевать с которыми король особенно не хотел, наглядевшись на то, что сделала братоубийственная война с русскими. А то, что происходило между посланцами короля и калужским Двором, иначе назвать было нельзя, как попытка предательства. Хотя начиналось все очень пышно. Сначала пировали, провозглашая непрестанные тосты за великую Речь Посполитую, потом принялись говорить о делах. Рожинский заявил: — У нас есть Димитр, вам следует ему прежде представиться. Ведь мы, его войско, служим под его властью и под его знаменем. — У нас есть вопрос, — любезно кивали королевские комиссары. — Ваш царь Димитрий — тот ли это Димитрий Иванович, которому вся земля присягнула, крест ему целовала и венец на него возложила? Нам Его Величество король приказал узнать в точности и осведомиться об этом у ваших милостей. Если он действительно тот самый, то нам поручено объявить, что не только не хотим ему препятствовать, но еще всеми силами станем ему помогать против изменников. Если же он ложный, то Его Величество не может посылать своих послов к обманщику, он не привык давать фальшивых титулов! А Казимир был до смешного, почти неественно спокоен, ибо узел превратностей рассчитывал рассечь одним ударом. Они погружались в любовь, как в мечту, как в сладостный сон, дабы вновь очнуться от него лишь друг для друга. Утомленные и счастливые, болтали и смеялись, тесно прижавшись друг к другу. Лишь на закате, когда колокола отзвонили к вечерне, они спустились вниз. Служанка угостила их румяными блинчиками с густыми сливками. Они проголодались и ели с жадностью, но все равно не могли оторвать друг от друга сияющих глаз. — Значит, ты не пренебрегла моим советом? — чинно шествуя мимо придворных, которые толклись в залах и галереях, государыня Марина умышленно держала руки поверх округлившейся талии, намекая, что там, у нее внутри, спит настоящий принц. Некоторые из свидетелей выглядели шокированными, другие будто не знали, смеяться им или плакать. Теперь у них были не только царь Димитр и царица Марина. У них должен был появиться царевич, наследник. Настоящая правящая семья… в этом могло бы быть что-то весьма убедительное для бродяг, которые, как и все католики, относились к семейственным узам с огромным уважением, даром что сами давно побросали свои семьи на произвол судьбы, потащившись в Московию за призраком удачи. Вот именно, что могло бы, ибо никто свечку не держал, но донского красавца-атамана Мнишек посещала в разы чаше названного супруга. — Ты давала мне много советов, Матушка… — пожала плечами Феодосия. Комментарии : 1) В отличие от Руси, законы Речи Посполитой в исключительных случаях позволяли женитьбу на православных, с тем, чтобы каждый из супругов оставался в своей вере. Ярким примером является брак между королем польским и великим князем литовским Александром Ягеллончиком и русской княжной Еленой Ивановной, дочерью князя Ивана III Великого, брак литовского православного магната Ильи Константиновича Острожского и католички Беаты Косцелецкой, браки княжны Гальши (Елены) Острожской и Дмитрия Федоровича Сангушко. 2) Конечно, мы понимаем, что при нормальных условиях, при батюшке с матушкой Феодосию бы держали в тереме, а любого мужчину, который бы посмел ее коснуться ждал бы кол. Но на дворе Смута, не до обычаев и морали, бери от жизни все и ничего не отдавай взамен! 3) Рокошь - официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод. Изначально это съезд всей польской шляхты (а не только депутатов) на сейм. Это слово пришло в польский из Венгрии, где аналогичное собрание происходило на поле Rákos. Знать Речи Посполитой, собиравшаяся на рокош, формировала шляхетскую конфедерацию, направленную против короля. Право на рокош как на бунт против короля происходило от средневекового права сопротивляться королевской власти. Юридической основой права шляхты на рокош было право на отказ в послушании королю (non praestanda oboedientia), зафиксированное в так называемых «Мельниковском привилее» (23 октября 1501 года), в Pacta conventa (подписываемых при избрании каждым королём). Ну а на Руси «рокошь» заканчивается либо цреубийством, либо опричниной.